Россия стартовала в современность на пятьсот лет позже Запада – не по своей вине.

набегиЕсть ли еще люди в тех странах?

Д. Я. Травин.

То, что происходило на Руси в первой половине XVI в., примерно соответствует перелому, произошедшему в западных и центрально-европейских регионах в X-XI столетиях, когда резко снизилась опасность арабских, норманнских и венгерских атак на цивилизованные земли. Разрыв во времени между эпохой стабилизации на Западе и на Востоке составил примерно пол тысячелетия.

Более того, проблема набегов не была снята с повестки дня даже после того, как во времена Ивана III и Ивана IV по татарам оказались нанесены мощные удары. Южные русские земли продолжали страдать от агрессии крымских татар и во второй половине XVI и даже в XVII столетии.

Примерно также обстояло дело в России последних десятилетий. Большое число налоговых льгот и неплатежей в бюджет при Ельцине было связано не только со слабостью властной вертикали, но и с тем, что в ситуации трансформационного кризиса многие предприятия действительно потеряли возможность платить. Но с началом экономического роста платежная дисциплина заметно повысилась, поскольку производители встали на ноги.

Скрытно, тайком, избегая хорошо заметных речных переправ, татары прокрадывались в самое сердце русских земель. «Углубившись густой массой в населенную страну верст на 100, они поворачивали назад и, развернув от главного корпуса широкие крылья, сметали все на пути, сопровождая свое движение грабежом и пожарами, захватывая людей, скот, всякое ценное и удобопереносимое имущество» [Ключевский (т. 2), с. 197].

Самыми страшными считаются нападения на Москву, случившиеся в 1571-1572 гг., когда крымский хан привел с собой полчище в 120 тысяч воинов. Какое-то время набеги происходили ежегодно, а то и два раза в год. Для Крыма фактически подобный вид «хозяйственной деятельности» постепенно становился профилирующим. Если татары не совершали очередного набега на христианские земли, то у них просто возникали проблемы с продовольствием [Хорошкевич (2001), с. 109].

Специализировались крымские татары теперь уже не столько на грабежах как таковых, сколько на взятии пленных, которых по установленной еще половцами традиции продавали в рабство. Турция XVI-XVII вв. ощущала большую потребность в сильных мужчинах — рабах, используемых в качестве гребцов на средиземноморском галерном флоте. «Не пропадали» и женщины, укачивавшие хозяйских детишек. А при этом славянские детишки, взятые в плен на Руси, в Литве или Польше, воспитывались как правоверные мусульмане и становились впоследствии янычарами. Масштабы работорговли были таковы, что некий еврей-меняла, «сидя у единственных ворот перекопи (т.е. глубокого рва с хорошо укрепленным валом, перекрывавшим узкий перешеек, отделяющий полуостров Крым от материка.), которые вели в Крым, и видя нескончаемые вереницы пленных, туда проводимых из Польши, Литвы и Московии, спрашивал у Михалона (литовца, рассказавшего эту историю. — Д-Т.), есть ли еще люди в тех странах, или уже не осталось никого» [Ключевский (т. 2), с. 198].

Таким образом, русские земли страдали от набегов гораздо дольше, чем другие европейские территории. «Если представить себе, — делает вывод выдающийся историк В.О. Ключевский, — сколько времени и сил материальных и духовных гибло в этой однообразной и грубой, мучительной погоне за лукавым степным хищником, едва ли кто спросит, что делали люди Восточной Европы, когда Европа Западная достигала своих успехов в промышленности и торговле, в общежитии, в науках и искусствах [Ключевский (т. 2), с. 201]. К похожему заключению приходит и современный исследователь: «Именно татарский погром помешал русским городам развиться в такую могучую силу, в какую они превратились в Западной Европе» [Каргалов (1967), с. 178].

Набеговые волны подрывали возможности экономического развития, тормозили рост городов, препятствовали накоплению капиталов, ограничивали амбиции русских деловых кругов, остававшихся на протяжении столетий слабыми, оторванными от ведущих центров европейской торговли и ориентированными почти исключительно на мелкое предпринимательство местного масштаба. Впрочем, не следует думать, будто это отставание в развитии городов и торговли само по себе обусловило существенное отставание России в процессе модернизации.

Как мы увидим далее, другие европейские страны также развивались неравномерно. Помимо набегов были и иные причины, по которым одни государства вдруг решительно вырывались вперед, тогда как другие надолго отставали. Эти рывки создавали ситуацию неравновесия, но проходило время, и возникший однажды разрыв в уровне развития постепенно ликвидировался. Не существует жестких ограничителей, которые препятствовали бы наверстыванию упущенного, если в отстающей стране создаются предпосылки для быстрого, уверенного экономического развития.

Еще одно распространенное заблуждение связано с попыткой некоторых авторов определить черты национального характера, сформировавшиеся под воздействием татар и затем остававшиеся неизменными на протяжении многих столетий. В научной литературе и в публицистике весьма распространено мнение, согласно которому монгольское нашествие не только разрушило материальный быт народа, не только нанесло ущерб развитию городов и торговли, но во многом определило специфику нашей национальной культуры. Представители данного направления полагают, будто культура эта, однажды сформировавшись под воздействием некоторых обстоятельств, в дальнейшем как бы «проникает в кровь» людей и заставляет их в совершенно новых условиях вести себя вполне традиционно.

Основоположником подобного подхода применительно к воздействию монгольского нашествия на Русь, может, по-видимому, считаться выдающийся писатель Н.М. Карамзин. В своей «Истории государства Российского», отвечая на вопрос, что должно было стать следствием татарского ига, он выделяет нравственное унижение людей. И далее пишет: «Забыв гордость народную, мы выучились низким хитростям рабства, заменяющим силу в слабых; обманывая Татар, более обманывали и друг друга; откупаясь деньгами от насилия варваров, стали корыстолюбивее и бесчувственнее к обидам, к стыду, подверженные наглостям иноземных тиранов […] Может быть, самый нынешний характер Россиян еще являет пятна, возложенные на него варварством Монголов» [Карамзин (т. V), с. 202-203].

Уже само по себе предположение, будто из-за татар мы стали корыстолюбивее и бесчувственнее к обидам, внушает серьезные сомнения. Вообще не существует никаких причин считать, что русский народ корыстолюбивее и бесчувственнее других народов. Скорее всего, эта оценка Карамзина чисто эмоциональная, данная в период расцвета крепостного права и всех вытекающих из него моральных последствий.

Более того, предположение, будто характер россиян начала XIX в. определяется родимыми пятнами, оставшимися у него после варварства монголов, не имеет под собой никаких оснований. Ни Карамзин, ни его последователи не привели, насколько известно, никаких доказательств подобной культурной зависимости современников от судеб их далеких предков. Тем не менее, утвердившийся после Карамзина подход дает настолько простое и понятное объяснение нашего отставания от Запада в плане модернизации, что он просто не может не иметь большого числа сторонников.

Нравы повредились — вот вам и источник всех проблем. С твердостью и безапелляционностью, которая все же не была характерна для Карамзина, сформулировал данную точку зрения Н.И. Костомаров в работе «Начало единодержавия в Древней Руси». Согласно его мнению «все русские от князя до холопа стали его (хана. —Д.Т.) рабами без исключения […] Исчезло чувство свободы, чести, сознания личного достоинства; раболепство пред высшими, деспотизм над низшими стали качествами русской души Падению свободного духа и отупению народа способствовало то, что Русь постоянно была в разорении, нищете и малолюдстве» [Костомаров (1870), с. 497, 502].

Неудивительно, что при подобных душевных качествах народа на Руси, согласно мнению Костомарова, установилось единодержавие. Для этого требовалось лишь сменить татарского хана на собственного великого князя во главе «властной вертикали». Сама же вертикаль стала, по-видимому, неизменным элементом национальной культуры, не меняющимся при перемене иных обстоятельств. «Громада народа, давно забытого, отвыкшего от всякой самостоятельности и привыкшего только повиноваться силе — безропотно должна была служить ему одному (царю. —Д. Т.) и потом и кровью» [Костомаров (1870), с. 527]30.

Более «политкорректную» трактовку трансформации российского менталитета, произошедшего под влиянием монголов, дает современный французский автор Элен Каррер д’Анкосс. Она полагает, что русские унаследовали от монголов некую систему, стремившуюся «установить […] глобальный мир и общественный порядок, ключевыми понятиями в котором были бы слова справедливость и равенство, под эгидой всемогущего хана. Но таким образом организованное человечество, обеспеченное безопасностью и равенством, должно было платить за эти благодеяния, постоянно и неустанно служа государству, то есть хану, который являлся его воплощением» [Каррер д’Анкосс (2005), с. 37-38]. Хотя Каррер д’Анкосс из данного положения делает вывод, что монгольское влияние оказалось прежде всего политическим, а не культурным, ее общая логика фактически повторяет логику Костомарова. Русские, слава богу, не отупели на века, но зато оказались (также на века) привержены идеям справедливости и равенства, ради которых стали служить хану, а затем царю, генеральному секретарю и президенту.

Трудно понять, по какой такой причине отупение народа или, напро-тив, его возвышенная склонность к справедливости и равенству (даже если предположить, что какое-то из этих свойств действительно возникло при монголах) могли стабильно сохраняться спустя несколько столетий в совершенно иных военных, экономических и социально-политических условиях. Подобная позиция представляется нам совершенно необоснованной. Более того, если бы национальная культура, однажды сформировавшись, без всяких изменений проходила через столетия, невозможны, наверное, были бы никакие реформы. А у нас в России, как и в других странах, реформы, естественно, неоднократно осуществлялись.

Другое дело, что России, увы, не удалось быстро восполнить потери, понесенные за долгое время борьбы с набегами. И хотя мы не стали на века отупевшими рабами, лишенными личного достоинства, не стали раболепными деспотами, не стали заложниками антизападной культуры, мы стали все же заложниками той своеобразной «колеи», по которой оказались вынуждены двигаться. Наша проблема свелась к тому, что исторический путь, на который страна вырулила за первые столетия существования российской государственности, во многом определил и дальнейшее развитие общества.

Трудности, формируемые проблемой колеи, качественно отличаются от трудностей, формируемых проблемой культуры. Из колеи стремятся вырулить, хоть сделать это часто бывает трудно, а потому требуется интенсивно работать лопатой и подкладывать под колеса доски. Но если культура народа противодействует намерению выбраться на «магистральный путь», не помогают ни лопата, ни доски.

Россия после татар вынуждена была вести себя как подросток, не успевший вырасти и набраться сил, но уже вынужденный вступать в борьбу с мощными, хорошо откормленными соперниками. Победить таких соперников можно лишь используя нестандартные приемы и обращая некоторые свои недостатки в достоинства. Иначе говоря, отставание в развитии порождало у нас не только стремление догонять ушедшие вперед страны, но и необходимость сражаться с ними, еще даже не переняв прогрессивного экономического и военного опыта.

Зависимость от пройденного исторического пути порождала на Руси очередные «оригинальные» шаги. Стремление догнать Запад в какой-то степени стимулировало подражание ему, а в какой-то — создавало нечто совершенно иное, необычное, не характерное для народов, двигавшихся по пути модернизации впереди нас. Западничество, примененное в условиях сильно отстающего с экономической точки зрения государства, формировало социально-политическую и военную картину, отличающуюся как от той, которую мы имели раньше, так и от той, которую стремились изобразить на сумрачном российском фоне.

Д. Я. Травин.

У истоков модернизации: Россия на европейском фоне: — СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге,   2010. — 48с.: М-19/10; Центр исследований модернизации).


Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*