Церковь и общество постоянно реформируются по Слову Божьему, а не по «духу времени» и «духу традиции».

словоотДмитрий Бинцаровский

Напомним важнейший принцип Реформации – Ecclesia Semper Reformanda (Церковь всегда обновляется). Но следует помнить, что он имеет продолжение: secundum verbum Dei (согласно Слову Божьему). Преобразование церкви было главным, но не единственным устремлением реформаторов. Ведь они также ощущали ответственность за реформирование внецерковной жизни, всех общественных сфер. Ecclesia Semper Reformanda была связана с Societas Semper Reformanda.

В рамках нашей темы нет смысла даже поверхностно рассматривать преобразования в политике, образовании, экономике, праве, науке, культуре, которые принесла Реформация. Когда мы перенесемся в постсоветский контекст, то сравнивать фактические плоды – положительные и отрицательные – европейской Реформации нам будет просто не с чем. Поэтому нас интересует другой вопрос: почему Реформация, и особенно ее кальвинистская ветвь, столь ясно чувствовала ответственность за общественную жизнь? Мы отметим три пункта.

Реформаторы вышли из богословской и религиозной среды, которая характеризовалось дуализмом между духовным и материальным. Цель духовной жизни состояла в том, чтобы подняться над всем земным к Богу – «чистому Духу». В такой интерпретации творение, природа, труд теряли свою ценность. Но в Писании реформаторы увидели другую картину: Бог пребывает в нашем земном мире, а не ждет, пока мы возвысимся к Его миру небесному. Бог печется о птицах и полевой траве. Богу небезразлично то, что происходит в тварном мире. А значит, он не может быть безразличным и христианам.

Итак, во-первых, реформаторы подтвердили благость и ценность творения. С этим тесно связан наш второй пункт. Для реформаторов весь мир был театром Божьей славы. «Куда бы мы ни бросили взгляд, нет такого места, где бы не был заметен хотя бы слабый отблеск Его славы» [Кальвин, 1997: с. 47]. Богу приносит славу не только обращение грешника, но и преображение всего мира согласно Его замыслу. Призыв «жить во славу Божью» был для реформатов не просто религиозным пафосом, а прямым руководством к действию. По словам Вебера, «социальная деятельность кальвиниста в миру – деятельность «ad majorem gloriam Dei» (для вящей славы Божьей)» [Вебер, 1990: c. 146].

Наконец, реформаторы и их последователи пытались дать человеку не просто «набор вечных истин» или «свод правил», а целостный и всеохватный взгляд на жизнь. Кальвин называл это «христианской философией»; позже это назовут «христианским мировоззрением». По мысли реформаторов, у христианина не должно быть две жизни – церковной и внецерковной. Он должен знать, что значит быть христианином не только в церкви, но и на работе, на отдыхе, в семье и быту, в деловых отношениях и политике, в образовании и науке.

В статье, посвященной 450-летию Реформации, А. В. Карев давал ей такое определение: «Реформация – это большой духовный переворот в средневековом христианстве». Уже из этого определения видно, что советские протестанты ограничивали смысл и влияние Реформации духовной сферой. В советское время такое ограничение можно было объяснить давлением политических обстоятельств, в которых любая претензия на социальную активность могла дорого стоить протестантам. Но даже сейчас, в постсоветское время, как представление о самой Реформации, так и представление о том, как можно продолжать ее дело сейчас, едва ли изменилось. Протестанты и далее довольно пассивны в общественной жизни; и даже те из них, которые занимают видное место в обществе, не предлагают какой-то цельной программы по его переустройству. Заметим, что именно в социальной сфере могла бы проявиться та самая «самобытность», которая стала самоцелью для многих постсоветских протестантов. Ведь главные социальные проблемы постсоветских стран (тотальное недоверие в обществе, коррупция, ущемление свобод человека, социальная несправедливость, неразвитость среднего класса, кризис образования, недостаток гражданской инициативности и ответственности) существенно отличаются от социальной проблематики современных западных стран. Тем не менее, постсоветские протестанты не смогли сформулировать и представить свой взгляд на эти проблемы, а самым обсуждаемым в их среде этическим и социальным вопросом стал вопрос о нетрадиционной сексуальной ориентации, который гораздо более актуален на Западе, чем в России или Украине.

Одной из причин такой отстраненности от «мирских» проблем является пессимистический взгляд на окружающий мир и его перспективы. Согласно преобладающей эсхатологии постсоветских протестантов, второму приходу Христа будет предшествовать самый тяжелый период человеческой истории – «великая скорбь». Поэтому «все идет только к худшему». Отношение протестантов к реформации церкви и общества в постсоветских странах можно описать так: церковь реформировать незачем, потому что в ней и так все хорошо; а мир реформировать незачем, потому что в нем и так все будет плохо. Поэтому церковь сосредотачивается почти исключительно на спасении душ, а главная мотивация политической деятельности сводится к тому, чтобы сохранить свободу возвещать Евангелие и не допустить возобновления гонений.

Опыт существования в Российской империи и Советском Союзе приучил протестантов к тому, что «внешний мир» не просто бесперспективен, но и опасен, враждебен. Соответственно, открытость обществу, диалог с ним могут стать губительными для церкви. За более чем 20 лет свободы это подозрительное отношение к миру изменилось, но не настолько, чтобы считать закрытость и субкультурность протестантского сообщества преодоленными.

Сдержанная политическая активность объясняется и тем, что постсоветским протестантам сложно определиться, что именно они могут предложить обществу. Неясно не только то, каким должно быть общество; неясно даже то, каким должен быть протестант в обществе. Долгое время протестантское сообщество существовало как «братство отказников»: отказников от алкоголя, курения, развлечений, воинской присяги. Именно по таким «приметам» протестанты зачастую узнаваемы в обществе до сих пор. При этом положительное содержание протестантской идентичности в миру так и остается нераскрытым.

Определенная отстраненность от общества и истории имеет и свою узко богословскую причину. Под влиянием хилиазма в среде (пост)советских протестантов всегда были по-особому выражены эсхатологические ожидания. Мысли о предполагаемых решающих событиях будущего – «восстановлении Израиля», «великой скорби», «Тысячелетнем царстве» – настолько переполняют умы верующих, что они не видят серьезных оснований задуматься об изменении исторической реальности. Для многих постсоветских протестантов характерна ностальгия за прошлым, устремленность к (окончательному) будущему и какая-то потерянность в настоящем.

Наконец, необходимо отметить одну культурную особенность, которая в чем-то объясняет сложности, которые возникают у постсоветских протестантов в связи с идеей реформации церкви и общества. Для постепенных преобразований необходимы терпение, диалог, продуманность, кропотливая работа, чувство меры. История же свидетельствует, что у русских лучше получается делать переворот, чем перестройку; революцию, чем реформацию. Примечательно, что А. В. Карев в вышеприведенной цитате почему-то называет Реформацию «переворотом». Во время Реформации мышление «все или ничего» было свойственно только радикалам: или революция, разрушающая существующий социальный порядок (Мюнстер), или полный уход из мира (меннониты). Реформаторы же в своем преобразовании церкви и общества отличались куда большей осторожностью.

Таким образом, отчетливо прослеживается различие между Реформацией и постсоветским протестантизмом. Во-первых, вопреки принципу постоянно реформирующейся церкви, большинство постсоветских протестантов равнодушно или даже враждебно относятся к необходимости церковных преобразований. Во-вторых, они редко проявляют неподдельный интерес к Писанию (который бы выражался в переводах, комментариях, библейских проповедях), а принцип Sola Scriptura приобрел у них значение, которое не вкладывали в него реформаторы. В-третьих, в отличие от церквей Реформации, постсоветские протестанты скептически оценивают роль богословия для общинной жизни и личного богопознания, противопоставляя ему святость, активизм, «евангельскую простоту» и «библейское учение». В-четвертых, постсоветский протестантизм все еще не определился со своей социальной позицией и вообще едва ли сознает ее необходимость.

Эти наблюдения позволяют нам применить к постсоветскому протестантизму фразу Дитриха Бонхеффера «протестантизм без Реформации». Но такой вывод указывает не столько на описание постсоветского протестантизма в прошлом и настоящем, сколько на возможный путь его развития в будущем.

Приближение 500-летнего юбилея Реформации должно напомнить, что будущее постсоветского протестантизма может определяться не отчаянными попытками обнаружить или создать собственную «самобытность», не связыванием себя историческими узами с радикальными и маргинальными протестантскими течениями, не приспособлением к православному религиозному контексту, а возвращением к истокам Реформации. Если постсоветские протестанты предметно займутся интерпретацией и реализацией устремлений Реформации в новых условиях, фраза Бонхеффера утратит по отношению к ним свою актуальность.

Дмитрий Бинцаровский, «Протестантизм без Реформации»

reformed.org.ua


Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*