Российская демодернизация родом из прошлого.

модернизРоссия: альтернативная современность и цивилизационные вызовы.

Р. Саква

Как на структурном, так и на системном уровне Россия всё больше отличается от развитых западных демократий, которым её декларативно уподобляют1.

В структурном плане, на международном уровне Россия утверждает, что действует в качестве отдельного и самостоятельного полюса. Она не отвергает формы взаимодействия с глобальными процессами, соответствующие её претензиям на статус не только великой державы, но и демократии. Поэтому она присоединилась к Всемирной торговой организации (ВТО), является активным защитником прерогатив Организации Объединённых Наций и частью плотной сети обязательств, принятых в рамках европейского международного сообщества – в частности, через Совет Европы и Европейскую Конвенцию по защите прав человека и основных свобод (ЕКПЧ). В то же время, способ её взаимодействия с международной системой является специфичным, что даёт поводы для многочисленных предостережений по поводу её действий. Поддержка страной дискурсов традиционного суверенитета и легитимистских принципов приводит её к противоречиям с защитниками нормативных ценностей «сильных» форм международной интеграции.

На системном уровне даже самые благожелательные наблюдатели ситуации в России не могут не быть обеспокоены консолидацией всё более изолированной элиты и сильным властным режимом, который использует выборы как форму плебисцитарной демократии, а не как механизм для осуществления подлинного политического выбора и обновления политики.

Таким образом, и на структурном, и на системном уровне Россия не соответствует тем образцам, которые можно было бы ожидать от «нормальной» великой державы.

Идея множественности современностей (модернити) является не более чем метафорой того, что Айзенштадт называет множественностью культурных программ. Ещё один способ сформулировать то же самое – это утверждение, что существует единая модернити, но с множеством историй.

Создание жизнеспособной цивилизации с «русским лицом» в своё время ускользнуло от царской России и Советского Союза, и современная Россия в настоящее время занимается аналогичным поиском. Царский режим не смог инкорпорировать экономическую модернизацию в прокрустово ложе самодержавия, и под давлением мировой войны система рухнула в 1917 г. Несмотря на своё интернациональное революционное происхождение, советский коммунизм при Сталине стремился осуществить определённые национальные цели России, но в отличие от Китая (или Японии) предмет России коренился в более широком Советском идеале. Тем самым была исключена эволюционная адаптация революционного социалистического идеала к узкому, сфокусированному на нации модернизационному проекту. Советский эксперимент развития представлял собой попытку создать альтернативную модернити, но в конце концов он не смог поддерживать себя в качестве согласованного альтернативного общественного порядка. Таким образом, он являлся не антимодернизационным, но квази модернизированным в форме создания порядка контрмодерна. Альтернативная модернити, на которой основывался марксистский революционный вызов западной капиталистической модернити, быстро выродилась в контрмодернити, которая была не в состоянии разрешить фундаментальные проблемы самовоспроизводящегося социального и политического развития.

Советский коммунизм представлял собой знаковый случай неудачной модернизации (mismodernization) – не потому, что есть лишь один правильный способ достижения модернизации, а просто в силу того, что эта форма модернити оказалась в итоге неустойчивой. Советская система была основана на идее подражания западной форме современности, но в результате не смогла найти путь к достижению аналогичных целей другими способами14. В противовес панацее постмодернизма, идея неомодернизации восстанавливает центральное положение политической экономии и связанных с классовым характером власти вопросов, в то время как понятие неудачной модернизации (mismodernization) подчёркивает, что советская модель политической экономии имела глубокие недостатки не только в её реализации, но и в самой идее. Попытки создания нерыночной модели экономики критиковал Алек Ноув, который подчёркивал негативные политические последствия проекта. Что же касается политических аспектов, то среди моря критики с точки зрения оригинальности анализа до сих пор выделяется идея «диктатуры над потребностями». Политическая диктатура правящей группы стремилась формировать ожидания общества, становясь при этом всё более отчуждённой от тех общественных забот и опасений, которые она сама и взращивала. Нечто подобное может быть сказано и относительно путинской России.

Арнасон отклоняет тот взгляд, что коммунистический эпизод представляет собой «неудачное восстание против современности», и вместо этого утверждает, что советская система была «отчётливо выраженной, но в конечном счёте саморазрушающейся версией модернити, а не устойчивым отклонением от мейнстрима модернизации». Советская адаптация к вызовам современности хотя и отвечала на некоторые из её противоречий, не смогла разработать последовательную модель, чтобы справиться со всем разнообразием проблем, обусловленных модернити. Советская Россия не смогла повторить японский фокус достижения эволюционной формы неомодернизации, которая могла бы адаптировать «цивилизацию модернити» к частным русским традициям, не говоря уже об универсалистских соображениях социализма советского типа. Советская система была, таким образом, несостоятельной моделью модернити из-за её ограниченного адаптационного потенциала; однако это не отвергает её существенных модернизационных достижений, хотя и осуществлённых с большими издержками.

Советская цивилизация продолжает бросать длинную тень и на последующую историю. Даже в 2005 г. Юрий Левада, глава центра общественного мнения его же имени, утверждал, что два десятилетия реформ не смогли создать новую социальную идентичность, и вместо этого по крайней мере четверть россиян по-прежнему считают себя «советскими». По данным «Левада-Центра», исследовательского проекта «Homo Soveticus», эта цифра упала до 12% к 2011 г., но всё ещё представляет собой значительную часть населения в стране, независимой уже в течение двадцати лет15. Как замечает антрополог Брюс Грант о советской системе, «это была целая цивилизационная структура, а не только одно отношение к собственности, капиталу или личной ответственности…. Это была цивилизационная форма, которая оказала в высшей степени сильное формирующее воздействие на всех, кому сейчас от 40 и выше – по сути, на большую часть тех, кто сегодня находится у власти, и остаётся формирующей структурой для всех, кто воспитывался родителями этого возраста – то есть почти для всех в стране»]. Неоднократно повторяющиеся в России «абортивные модернизации», согласно Льву Гудкову (который взял на себя управление центром после Левады) были вызваны «сохранением архаичной организации фундаментальных институтов и бюрократии, неконтролируемой обществом». «Главная проблема российской модернизации», по его мнению, «в самом человеке, адаптировавшемся к репрессивному государству и не верящем в возможность его изменения». Другими словами, если Советский Союз был бы альтернативной современностью в стиле Японии, то его опыт можно было бы инкорпорировать в посткоммунистический проект развития. Однако, как часть проекта контрмодернити, советские практики препятствуют модернизации России.

Проблема множественных модернити вышла на первый план во время перестройки. Это нашло своё отражение в диалогах человека, который начал всё это в 1985 г. – Михаила Горбачёва, в его поисках гуманного, демократического социализма как одной из форм современности. В дискуссии с Дайсаку Икеда, лидером крупнейшего (буддистского) религиозного движения в Японии, они отметили, что XX в. «отразил яд в мифах о Прометее, тщеславие знаний и стремление доминировать над матерью природой», но закончили насущной проблемой «права жить жизнью, дарованной нам небесами и природой, и необходимостью сохранить дух свободы мысли и веры». В разговоре, охватывающем массу тем, они проследили свои собственные биографии на фоне событий, происходивших в своих странах, но главной темой был вопрос о том, может ли опыт ХХ в. «служить основанием для поиска и строительства гуманизма 21го века». Ранее, в беседе с Борисом Славиным, Горбачёв подчеркнул, что «Россия была миром миров, уникальной смесью культур и народов, а не типом империи, как Великобритания». Это, безусловно, точное описание внутреннего «устройства» России и автономии её собственной модернити, но это ещё и яркий способ описания множественности «цивилизаций» в мире.

По мере того, как перестройка становилась более радикальной, Горбачёв стремился «дереволюционизировать» систему так же, как это сделал Дэн Сяопин; однако в то время как в Китае это открыло возможности для значительного экономического роста и «тихого взлёта» страны, в Советском Союзе это имело противоположный эффект. Лишённая организационной власти Коммунистической партии и идеологической гравитации советского марксизма вкупе с различными операциональными «метанарративами», советская система рухнула. Россия с тех пор занимается поиском функциональных замен, и это позволяет предположить, что советские контрмодернизационные традиции продолжаются, подрывая способность России создать реальную альтернативную модернити. Бесконечные дискуссии по поводу новой «русской идеи», который приняли институционализированную форму в 1996 г., когда Борис Ельцин объявил конкурс на эту тему, закончившийся безрезультатно, осуществляются в виде не диалога, а монолога. Другими словами, содержание и форма гомологичны; они идут сверху вниз и, таким образом, являются инструментальными, делая безжизненным весь проект. Понятия становятся частью идейных кампаний, новые термины принимаются, а затем отвергаются с вызывающей тревогу регулярностью, в частности – «суверенная демократия» и «модернизация» в 2000х гг.

Посткоммунистическая Россия воссоздала «систему стабильности» в советском стиле: политический режим сохраняет позицию опекунства, не становясь органической частью единого политического порядка, являющегося субъектом превратностей и случайностей этой системы. Остаётся и контр-модернизационная напряжённость в советском стиле между мышлением в рамках порядка и менеджерским управлением. Последнее в конечном счёте враждебно классическим приложениям «политического» и рациональному поиску для обеспечения институциональной основы коллективного принятия решений. Расхождение между административным режимом и порядком, ассоциирующимся с конституционным государством, питает отвращение к плюрализму и относительной открытости, присущим либерально-демократическому политическому процессу. Действуя согласно своему политическому инстинкту для сохранения максимальной автономии, Путин решительно воспротивился тому, чтобы оказаться скованным какой-либо лингвистической конструкцией, не говоря уже об автономных институциональных ограничениях. Вместо чёткой идеологии он опирался на различные пиар-формулировки для снижения транзакционных издержек в общении с населением, но, в конечном счёте, это оказалось

хрупкой основой для развития связи между народом и властью. В руках Медведева эта коммуникативная идиома сводилась к банальному языку маркетинга и «брендов». Модернити, как напоминает нам Мартьянов, требует некоторой легитимной идеи будущего, в то время как, пытаясь сохранить статус-кво, Россия рискует потерять способность конкурировать в пост-биполярном мире.

Равным образом, включение классических западных клише современности в российские практики сталкивается с принципиальными проблемами. Идея линейности развития остаётся мощным мифом, согласно которому англосаксонские представления о современности считаются универсальными и активно препятствует эндогенному взаимодействию с цивилизацией модернити. Например, в посткоммунистическом мире понятие гражданского общества как партнёра исполнительной власти в процессе трансформации общества было без промедления отброшено в пользу технократического плана строительства рынка (неолиберального капиталистического типа), основанного на новой форме либерального утопического историзма. Последний вызвал развитие телеологического взгляда на переход с предположением об известной конечной точке.

Существуют также и чисто практические проблемы. Развитие гражданского общества является краеугольным камнем «индустрии» продвижения демократии, но, тем не менее, многочисленные исследования показали, как программы содействия развитию демократии имели минимальное – а иногда даже вредное – влияние на демократическое развитие стран-реципиентов. Даже тогда, когда негативные последствия становятся очевидными, как утверждает Е. Пишчикова в своём исследовании американской помощи женским НГО в Украине, доноры упорствуют в своём навязывании помощи несчастной стране. Иностранная помощь может даже устраивать заговор с целью подрыва социальных основ правительства (о чём свидетельствует недавнее исследование Кыргызстана), порождая феномен «приостановленного государства», подвешенного в пустоте, в то время как его опоры разрушены хотевшими только хорошего донорами, стремящимися «дать больше власти» местным сообществам путём маргинализации существующего государственного аппарата и административной иерархии.

Институт социологии, Россия реформирующаяся. Ежегодник. выпуск 12, Новый хронограф. 528 с, Москва, 2013.


Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*