Срединная культура повседневности в России никогда не была освящена ценностями христианства.

жизЭто стало причиной неустойчивости российского мира повседневности.

Н. Н. Зарубина

У социологов под повседневностью принято понимать процесс жизнедеятельности индивидов, который развёртывается в общеизвестных ситуациях на базе самоочевидных ожиданий. Общедоступным формам повседневной деятельности соответствуют стабильные структуры сознания и действия, «жизненный мир» как совокупность устойчивых систем ориентаций, позволяющих применять рациональные схемы и оценивать ситуации без дополнительной рефлексии, что обеспечивает стабильное воспроизведение жизнедеятельности различных социальных групп и общества в целом.

В качестве структурных элементов повседневности исследователи выделяют такие составляющие, как быт, работа и обучение, межличностные отношения и семья, поддержание здоровья, отдых, потребление, способы мобильности и многие другие. Выделение подобных элементов значимо для историко-антропологических описаний, социологических исследований образа жизни или языковых форм концептуализации повседневности, однако для определения её социокультурного статуса важны, прежде всего, сущностные характеристики, выделенные представителями феноменологической социологии. К ним относятся, во-первых, наличие стабильных форм деятельности, образцов достижения стандартизированных целей в виде традиций, правил, привычек, которые не подвергаются сомнению и применяются без дополнительных размышлений и рефлексий. Во-вторых, сложная диалектика стабильности и изменчивости, наличие своей истории, в ходе которой рутинные правила трансформируются практически незаметно для применяющих их акторов. В-третьих, укоренённость повседневности в межличностных отношениях малых «домашних» групп, постоянное значимое и заинтересованное присутствие Других. В-четвертых, самоочевидная рациональность применяемых форм деятельности и схем интерпретаций.

Особое место в исследованиях повседневности принадлежит понятию Дома. Жизнь Дома включает в себя весь набор стабильных, самоочевидных форм жизнедеятельности и способов интерпретации, разделяемых группой в системе взаимодействий индивидов. С точки зрения исследований Ю. М. Лотмана, Дом наделяется смыслом не только безопасности, защищённости, но и культуры. Дом, таким образом, становится концептом-антиподом страха, хаоса, варварства, одним из самых значимых в сознании практически всех народов. В русской культуре эта универсальная оппозиция дополняется высшим измерением, олицетворяемым Дорогой, Странствием как метафорой духовых исканий и духовного восхождения, противопоставляемого рутине повседневного бытия. Именно через метафору Дороги воплощается открытость повседневной жизни высшим ценностям и устремлениям. Повседневность никогда не остаётся замкнутой системой. Она имеет подвижные и проницаемые границы и пронизана сложными взаимосвязями с «большим миром» политики, высокой культуры, духовной жизни, и в этом смысле «сама себя превосходит».

Для России одной из главных проблем на протяжении нескольких столетий является неустойчивость повседневности, которая из сферы стабильности, прибежища от хаоса и неопределённости нередко превращается в зону риска и дискомфорта. Это подтверждает анализ отношения к повседневности в современной русской культуре, осуществлённый социолингвистическими методами на основе анализа словарных массивов и выделения семантических зон оценочных слов, ассоциативно связанных с концептом повседневности. Установлено, что на 12 положительных оценочных слов и 4 нейтральных приходится 59 негативно окрашенных, среди которых есть и такие, как «ненормальный», «дурдом», «пляска дикарей», «ужас», «нездоровый», «кошмар», «жестокая», «борьба за существование». Преобладающими по частоте упоминаний оказываются негативные ассоциации, отражающие «скуку», «серость», «тоску», «безотрадность» повседневной жизни.

Причины занижения статуса повседневности в русском сознании и культуре.

Оно может рассматриваться как следствие исторического развития общества, в котором повседневность оказывается постоянно репрессируемой сферой, и особенностей высокой культуры, недооценивающей повседневность. Можно выделить целый ряд причин такой недооценки, однако мы сосредоточим своё внимание на двух, представляющихся значимыми для ответа на вопрос о судьбе повседневности в контексте модернизационных трансформаций последних столетий.

Во-первых, следует согласиться с Ю. М. Лотманом, который выявил особый тип социокультурной динамики русской культуры, суть которого состоит в приоритете взрыва как формы развития перед постепенностью. «Взрывное» развитие предполагает бинарную структуру изменений, т. е. противопоставление противоположных интенций при каждой трансформации, которое приводит к глубинным переменам, затрагивающим все сферы общественной жизни, включая и повседневность, даже если «взрывные» изменения далеко от неё отстоят.

Принципиально иную, тернарную, структуру имеет западноевропейская, а также и многие восточные культуры. Там взрывные изменения в отдельных сферах, например, в политическом устройстве, не затрагивают другие сферы бытия, продолжающие развиваться путём постепенного накопления изменений. Этим можно объяснить поражающую наших соотечественников в Европе устойчивость обыденных, повседневных основ жизни при всех политических потрясениях – революциях, войнах, фашистском, оккупационном правлении или принесённом на штыках коммунистическом режиме.

Во-вторых, причиной слабости повседневности в России стала специфика высокой духовной культуры, связанной, в первую очередь, с православной традицией. В православной картине мира духовное имеет абсолютный приоритет перед материальным. Не отрицая необходимости деятельного отношения к миру, православная этика требует, чтобы человек не забывал о своём высшем  духовном предназначении, чтобы не материальная выгода, не практический интерес, а именно нравственное сознание определяли смысл его деятельности. Православие называют «иоанническим» христианством, подчёркивая, что оно вдохновляется образом апостола Иоанна – любимого ученика Христа, «апостола любви», который больше тяготел к внутренней, духовной, созерцательной стороне Учения. Для православного религиозного сознания свойственно больше сосредотачиваться на небесном, абсолютном и вечном, на последних судьбах мира.

Земное бытие человека воспринимается православием как подготовка к жизни вечной, но не отделяется от неё, а считается как бы первым, подготовительным этапом. Поэтому православному сознанию свойственно чувство вечности, безграничности бытия, оно как бы теряет ощущение времени. Цель в земной жизни – не просто праведность и накопление неких моральных заслуг, а «стяжание святого духа». Поэтому православный верующий не ставит, подобно протестанту или католику, перед собой задачу рационального мирского поведения со скрупулезным подсчётом успехов и неудач, искушений и добродетелей. Он сосредотачивается на внутренней, духовной жизни, в ней ищет совершенствования. В любой деятельности для него имеет значение внутреннее содержание, а не внешняя форма.

На протяжении многих столетий православие входило в повседневную жизнь обычного среднего человека как система обычаев и обрядов. В повседневной жизни православный человек отдавал молитве положенное время, а затем жил в соответствии с мирскими, часто с архаичными, дохристианскими, или сугубо прагматическими, представлениями. Например, православие не выработало специальной хозяйственной, трудовой этики, и все ежедневные дела, которые в монастырях освящались религиозной аскезой, в повседневной жизни мирян регулировались традиционными нерелигиозными ценностями или просто прагматическим интересом, не структурированным и не ограниченным высшими ценностями. Смыслы и ценности, руководящие повседневным внерелигиозным поведением, не носили специфического характера этической рационализации (в отличие, например, от протестантизма, который наделил религиозным смыслом и рационализировал повседневную хозяйственную жизнь).

Таким образом, православие не оплодотворило повседневную жизнь едиными нравственными и духовными ценностями и смыслами, которые оставались отдельной, самостоятельной и самодостаточной сферой жизни, что приводит к двойному обесцениванию повседневности. С одной стороны, она сама по себе лишается того душеспасительного смысла, которым наделяется в западном христианстве, в особенности в протестантской традиции, как было показано М. Вебером. С другой стороны, повседневность лишается религиозной рационализации, которая её структурирует и упорядочивает, придает ей дополнительные факторы устойчивости в виде норм и ценностей, имеющих высшую духовную и нравственную санкцию.

Представляется, именно здесь следует искать глубинные корни ассоциаций между повседневностью и «скукой», «серостью», «тоской». Русский человек, не умея находить в повседневном бытии смысл и интерес, стремился к выходу за его пределы в пространства высоких – или представляющихся ему такими, – идей и целей. Русский философ Н. А. Бердяев писал: «Россия – самая не буржуазная страна в мире; в ней нет того крепкого мещанства, которое так отталкивает и отвращает русских на Западе… Россия – страна бесконечной свободы и духовных далей, страна странников, скитальцев и искателей, страна мятежная и жуткая в своей стихийности, в своём народном дионисизме, не желающем знать формы».

При этом обустройство, постепенное улучшение повседневной жизни практически всегда казалось чем-то низменным, недостойным внимания личности, претендующей на глубину и насыщенность духовной жизни. Поэтому повседневность оставалась застойной, унылой сферой «крепкого быта и тяжёлой плоти», которая «не любит красоты, боится красоты, как роскоши, не хочет никакой избыточности». В результате Россию почти невозможно сдвинуть с места, так она отяжелела, так инертна, так ленива, так погружена в материю, так покорно мирится со своей жизнью.

В общественной мысли России в XIX – начале XX вв. обозначилась характерная противоречивость: ориентированные на самобытную духовность славянофилы практически отождествляли повседневность с традиционным русским бытом, не считая нужным что-то предпринимать для его улучшения. А западники и революционеры, в том числе и марксистского направления, формально провозглашая своей целью улучшение повседневной жизни народа, в реальности с лёгкостью пошли на её безжалостное разрушение ради абстрактной высокой идеи.

Особо сложные и неоднозначные процессы в сфере повседневности в России проявились в ходе многочисленных модернизаций. Здесь проявились и наиболее радикальное пренебрежение повседневностью, и её откровенное и целенаправленное разрушение во имя мифических конструкций «светлого завтра». В свою очередь, неустойчивость повседневности, малого жизненного мира простого человека стала одной из причин модернизационных срывов, выразившихся в нестабильности, социальной поляризации, деградации нравов, аномии, в росте нигилизма и девиаций, неспособности защищаться от неизбежных культурных травм, вызванных ускоряющейся социокультурной динамикой.

Институт социологии, Россия реформирующаяся. Ежегодник. выпуск 12, Новый хронограф. 528 с, Москва, 2013.


Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*