Слово и дело Церкви

Геннадий Аксенов

Религия как была, так и осталась художественной, обрядовой, дополнительным украшением жизни, но не самой жизнью, ее духовной сутью.

Часть 1

Недавние празднества Куликовской годовщины еще раз показали, как официальная церковь участвует в патриотическом воспитании. Она влияет на образование, на общественное мнение, на СМИ, принимает специальные программы, созывает научные симпозиумы, нацеливая клир и паству на укрепление исторических традиций[1]. Мы видим, как батюшки освящают боевые корабли и машины, епископы и митрополиты сидят в патриотических президиумах, прочно обосновались с прорусскими речами в телевизоре. Миряне фундаменталистского толка, как всегда, заходят еще дальше, точнее, сползают еще ниже, ставя знак равенства между православием и русскостью.

Православный патриотизм основан на широко декларируемых идеях:

1. Только православие обладает истинным богознанием и потому оно есть столбовая дорога христианства, западные же конфессии уклонились от нее. Поэтому Рим – наш извечный канонический противник, который всегда плетет против нас заговоры, а этнические церкви, например армянская или сирийская, – естественные союзники. С ними устанавливаются хорошие отношения.

2. Русское государство создавалось и в течение веков строилось как христианская страна, как "святая Русь". Власть с церковью всегда сливались в "симфонии". Поэтому молодежь надо воспитывать на возвеличении московских князей – собирателей земель.

В этих предвзятых мифах плавно и незаметно смешиваются понятия страна и государство, мысль ограничивается рамками правительственного патриотизма, базирующегося, в свою очередь, на этнических, племенных, по своим базовым чертам, сознании и поведении. Между тем мифы эти полностью рассеиваются в свете исторической науки, изучающей социальную роль церкви на Западе и на Руси (СССР, России).

1. Что и кого христианизировали?

Нет никаких данных, указывающих на христианизацию как на причину объединения страны. На самом деле наши великие просторы завоеваны не государством, не князьями пресловутыми, а чаще всего благодаря беспрестанному уходу от них русских людей. Ситуация развивалась столетиями, естественно, по модели "антилопы и львы". Русское племя все время расселялось по маршруту: Киев, Новгород, Чернигов, Курск, Рязань, потом на северо-восток до Нижнего, а варяжские полевые командиры его все время догоняли. Новгородцы пятьсот лет мирно продвигались на Архангельск и Вологду, потом на Урал и Сибирь до Тобольска. С завоеванием Новгорода Иван III заглотил его обширные колонии. Москва победила Тверь и Псков. Так что предмет гордости — огромная страна – возникла не включением инородцев и их христианизацией, а путем жесточайшего покорения и удержания русских христиан[2].

Мало кто теперь может ясно себе представить, как крестьяне поодиночке, семьями, селами все время уходили от вооруженных этих насильников и грабителей "туда, где люди по-божецки живут", то есть в так называемые резервные пространства? По легендам и "скаскам" бывалых людей в XVII в. дошли до Апонии, в XVIII – до Анапы. Потом стало некуда бежать. Те, кто столетиями догонял и закрепощал своих же соплеменников, всегда относились и до сих пор относятся к ним как к завоеванному своему достоянию. Оккупационный вирус скрывается в подсознании наших силовиков, в мозгу любого милиционера, он проявлен в самой структуре страны: любой наш более или менее значимый населенный пункт прежде всего – гарнизон. Страна имеет статус покоренной, и никогда эти вооруженные люди не защищали невооруженный народ, и ни в одной войне не освобождали, а отбивали у чужих для себя, потому что сразу устанавливали жесточайший режим. Жителей любого села и города не миновали разоружение, комендантский час, заставы, паспорта и прописки. Тотальная несвобода – вот с чего начинается судьба любого пункта.

Все попытки самоуправления, пусть еще примитивные демократии, такие, как Новгород и Псков или никому теперь неведомая, но реально державшаяся 100 лет Бухтарминская республика на Алтае, безжалостно пресекались. Поэтому все эти прославляемые официальной церковной и государственной идеологией святые князья, в том числе совершенно непонятный Александр Невский, воевавший с западными христианами (причем все его победы сильно преувеличены) и ездивший на поклон к ордынцам, – не что иное, как миф. Еще можно было бы приписать им религиозный героизм в эпоху борьбы с "басурманами", но как раз эти факты стали неполиткорректными и вовсю сейчас затушевываются. Их вечные войны между собой и с татарами не были крестовыми, а откровенно захватническими. Пусть кто угодно ставит им в заслугу собирание земель, но христиане не имеют на это права. Говорить, что они-де Христовы заповеди несли, это чистая мифологизация. Кому несли – тверитянам? Псковичам?

Вообще о наших, особенно московских князьях, нет ни слова правды в учебниках, это не реальные люди, а выдуманные в угоду властям. Нет таких преступлений, которые не совершали эти жестокие властители. Их зверские поступки у нас расцениваются с племенной точки зрения, а не с христианской, и почитаются за доблесть, а не за преступления. На самом деле большинство князей и первых царей в худшем случае – убийцы, в лучшем – просто оболтусы, не обладавшие по причине невежества никаким государственным мышлением. Да и государства-то как такового не существовало, наши современные понятия о нем приписываются обычным с научной точки зрения племенным союзам. Их базовые черты наше нынешнее государство в прямом смысле несет доныне: насилие в качестве основного приема управления, подданство вместо самоуправления и гражданства в европейском смысле, строгая иерархия, отчетность и подобострастие вверх, подчиненность и унижение вниз, наличие власти вместо администрации.

В духе дона Руматы образованные европейцы с неприятным удивлением, с огорчением, а кто и со злорадством открывали страну, задержавшуюся в предшествующем историческом периоде. Датский посол Якоб Ульфельд во времена Грозного писал в своих записках, что московиты покончили со всякой добродетелью. Можно сделать поправку на неудачное посольство, поломавшее ему государственную карьеру, но записки свои он не публиковал, в них не чувствуется желания оправдаться[3]. Свидетель заслуживает доверия. Через сто лет другие записки написал приехавший ко двору Алексея Михайловича сын амстердамского бургомистра Николаас Витсен, молодой доктор права, замечательных душевных качеств юноша, будущий большой ученый и тоже много раз выбиравшийся амстердамским бургомистром, голландский друг Петра. Историки думают даже, что царь присутствовал при его кончине в 1717 г.[4]

Записки Витсена тоже не опубликованы при жизни автора, а посольство, к которому он был приписан, тоже оказалось неудачным и по курьезной причине: в Москве просто никто не мог взять в толк, что такое республика, каковой тогда стала Голландия, и потому не смогли, отказывались составлять новые межгосударственные документы. Это как раз штрих к обобщенному портрету московской "элиты" — наиболее интересное у Витсена. Самые высокопоставленные бояре – совершеннейшие дети по развитию, удивляется он, не выше голландских крестьян. Они валяются по лавкам в Кремле, занятые болтовней и насмешками друг над другом, мало или вовсе необразованы, говорят только матом. Речи в собраниях произносят только по бумаге, боясь пропустить что-нибудь в титуле царя и поминутно его прославляя. Но самое главное: такие господа, а ни один не может взять на себя ни малейшую ответственность за дело. Грубость, пьянство и доносы, невежественное чванство, подличение перед вышестоящими и беспросветный бюрократизм, проистекающий из сугубой некомпетентности – таков уровень правящего класса. Витсен нашел только одного говорившего на латыни и еще одного самостоятельного и умного человека – Никона, тогда уже отстраненного. (Он тайно ездил к нему в Новый Иерусалим).

А это как раз и были те воеводы и дьяки, про которых наши бедные школьники, наученные учебниками, привыкают думать, что это, верно, были важные и умные державные люди. Как же – полководцы да министры. А больше всего эти полуграмотные и всегда полупьяные владельцы вотчин и должностей были озабочены наживой и местничеством [A.J.1] (см. Ключевского). Иногда, мы знаем, цари и князья крупно жертвовали церквам и монастырям, но все из того же эгоистического страха, что придется отвечать перед Богом за несусветное душегубство и разврат. Первые не то что духовные подвиги, но некоторые проблески мысли появляются у Димитрия Самозванца и, возможно, у В.В. Голицына, это уже перед Петром. Нормальное мышление развилось у высшего класса в эпоху просвещения, только после того, как Петр заставил дворян учиться. На создание подлинной элиты понадобилось не менее шести поколений. С середины XVIII в. явились первые уважаемые (несеченые) люди. В первой четверти XIX в. возник высший свет, с ним русский литературный язык, в его середине – русский научный язык, образование становится хорошим тоном, воспитываются правильные личные и общественные чувства. Дворянский класс присоединил страну к европейской цивилизации, началась подлинная ее история, до того была племенная предистория. Но цивилизация шла мимо церкви, которая к самому просветителю Петру до сих пор относится отрицательно. Содомита и душегуба Грозного кое-кто порывается даже канонизировать, про Великого что-то помалкивают.

Так что строить на древних примерах некое патриотическое воспитание у церкви никак не получится, не в ее силах переписать историю и сочинить себе хорошую роль при этих правителях. Власть была кромешной, но это было бы полбеды, а беда в том, что церковь ее не умягчила. Она всегда подчинялась светскому престолу, и до, и после отделения от византийского патриархата.

Называть себя вселенской и обладающей истинным богознанием можно, но на самом ли деле церковь вселенская? Какое прошлое церковь считает своим и какую историю прививает народу – этническую, например, Владимиров-Красных-Солнышек, Невских да Грозных? Или ту, которая в Писании? Авраам – наш праотец или еврейский? Откуда и куда идет наш народ? Ведь это очень разное прочтение истории и соответственно, разные ее перспективы. При этнической истории перспектив вообще нет – тупик.

2. Рим делает рывок

А теперь справедливости ради надо сказать, что не одно православие начинало с очень низкого старта. Все первое тысячелетие своей истории христианство выполняет роль страдательную. Великие мистики, мученики, ученые и аскеты в нем были, его прославили многие святые и отшельники, но жизнью народов оно еще не руководило, потому что распространялось не среди неких свободных людей, а попадало в естественную кабалу к племенным королям, ёрлам и графам. Все европейские и азиатские церкви изначала этнические, как и русская. В Европе князья и короли сами назначали епископов, а император – и римского папу. По своему усмотрению они созывали церковные соборы.

Где-то должен был произойти прорыв, кто-то должен был однажды осознать, что учение Христа – выше народов и светских властей. Так и произошло, но не везде, а только в одном месте и в одно время: в Риме в XI веке. Именно тогда западная церковь не сразу, но в весьма революционном темпе перестала быть национальной, она сильно преобразилась и реально, а не только канонически объединила народы Европы.

Была прямо поставлена задача Христа благодаря великим усилиям великих личностей, прежде всего папы Григория VII, который начал в 1073 г. свое служение под четко осознанным антиэтническим лозунгом: "Христос сказал Я есмь истина! Он не сказал Я есмь обычай!". Римский престол начал с того, что победил симонию и николаизм, т.е. назначение епископов властями и браки священников. И то и другое отвлекало от служения, опутывало пастырей местными связями и коррупцией.

В своих 27 Диктатах Григорий VII провозгласил церковь во главе с Римом выше всех светских властей, все короли и император должны вести народ под главенством папы к Царству Небесному, а не жить бесцельно по своим звериным правилам. У нас в школе все проходят историю войны пап и императоров, но объясняют ее с материальных позиций, не вникая в ее глубокий смысл. Победив в ней, вернее, достигнув в 1122 г. компромисса, папский престол добился права назначать епископов и тем самым объединил народы Европы стройной церковной организацией.

Но недостаточно провозгласить приоритет духовной власти над светскими князьями. Как их победить, ведь церковь не может пользоваться их оружием? Вот почему она буквально изобрела для этой цели совершенно новые, свои, не бранные, но могучие орудия: просвещение, науку и суд. Церковь ввела в жизнь европейских народов право. Юстиция объявлена была божественной справедливостью, восходящей к идее Страшного суда, поэтому людские светские законы должны быть с ней согласованы. Появившаяся вскоре схоластика установила, что jus как род выше lex’а как вида. Иначе говоря, произошло разделение понятий права и закона. Так впервые в истории возникла идея правового государства, а всякие местныеязыческие "Правды" постепенно исчезли. И мечта клюнийских монахов о вечном мире между христианами (а Григорий был клюнийцем), всегда грезилась где-то вдалеке. У Бога времени много.

Описывая папскую революцию, историк и философ права Гарольд Берман указывает, что введенная теократия дала каждому верующему как бы двойное подданство – церкви и князьям, что ослабило власть раз и навсегда и укрепило социальные позиции простецов. Щит и меч оказались теперь в разных руках, нашлась управа на князей – церковный суд с угрозой отлучения[5].

Созданное рациональное учение об искуплении (св. Ансельм Кентерберийский) продвинуло европейскую церковь вперед по сравнению с восточными церквами в богослужебной практике и духовной ориентации верующего. Согласно Ансельму, главное всемирное событие уже произошло (пришествие Спасителя), а не когда-то еще произойдет (Страшный суд и Преображение)[6]. С грехопадением создалось невыносимое положение, учил Ансельм. Никакими человеческими средствами нельзя исправить это преступление – отпадение от Божьего замысла. И вот Бог посылает Сына, и Он своей жертвой избавляет нас от первородного проклятия. В искуплении заключен непростой смысл: жертва Спасителя всего лишь предложена, и Он ожидает ответа от человека. Никто ведь не скажет, что все уже спасены, что реально произошло тотальное преображение мира. Он как лежал, так и лежит во зле, но появился путь. "Я есть путь", –сказал Иисус, проложив его от Себя до смертного существа, и теперь каждому предложено отправиться в великое духовное странствие. Надлежит поверить: Христос пришел спасти лично меня. Не всех, не человека вообще, не человеческий род и тому подобные абстракции. Не бывает спасения, кроме как по одиночке. Христос знает меня, может быть ничтожнейшего на социальной лестнице, по имени, и если я поверю в Него, Он станет моим личным руководителем в этой невыносимо трудной жизни и далее. Таков величайший вызов и от него не уклониться, надо наедине в своей душе решиться на него и не прятаться за свой приход, за собор верующих, даже за священника.

В оставшихся нереформированными восточных церквах и не знают о том, что такой вызов существует. Вот почему православие дает человеку смысл смерти, спасение он ждет за гробом. "Иди, Бог простит!" – говорит православному верующему после исповеди священник и тем складывает ответственность с себя и создает неопределенно-отложенное прощение. В конечном итоге подталкивает к квиетизму. Но благодаря принятому в Европе новому учению об искуплении вера дала человеку смысл жизни, она помогала ему реализовать свое призвание, замысел Бога о себе. Гигантский смысл вложен в понятие: личное принятие Христа. Ego te absolvo, — говорит католический священник после исповеди и это прощение есть не возведение в ранг святого, а предложение для осмысления, повод для управления своей жизнью под Его руководством, для непрестанной тайной работы верующего над собой.

И в латинстве не все понимали личный смысл искупления, многие и до сих пор остались в лоне коллективного сознания, но принявших личного Бога оказалось достаточно много. Только они все и сделали. Каждая без исключения черта практики, в духовной ли сфере, в материальных ли условиях, в социальной ли жизни есть чья-то осуществленная мечта, изобретение, на достижение которого положена конкретная человеческая жизнь. О церкви надо судить не по многим, а по этим лучшим. Именно принявшие совершили великие дела. После XI века наступил миллениум личных христианских подвигов, преображавших жизнь.

Из наших учебников вы не узнаете, например, почему произошли великие географические открытия. Там не пишут, что португальский принц Генрих Мореплаватель, воин и ученый, создал религиозный орден для борьбы с маврами и морскую академию. Он посылал один за другим корабли вокруг Африки, пока они не достигли Индии (уже после его смерти). На внучке одного из его капитанов женился Колумб и через семью воспринял великую идею достичь Гроба Господня, освободить томящихся в Индии христиан, но идти решил на запад. Колумб считал, что ему, поскольку Бог наградил его непревзойденным навигаторским талантом, именно ему и никому другому поручена великая миссия осуществить пророчество Исайи, способствовать христианизации мира. Только благодаря религиозному воодушевлению он смог увлечь Изабеллу и преодолеть нечеловеческие трудности своих четырех плаваний[7]. А у нас распространяется марксисткая клевета, что он (а не те, кто за ним) шел за золотом и пряностями. Такова вся наша антихристианская историография!

Следствиями папской революции, искреннего порыва к спасению, стали:

пришествие, осознание личности. Появились впервые автобиографии, письма, литература, великие дружбы и новая любовь (Элоиза и Абеляр – великий учитель Европы, создатель новой схоластики и диалектики). Изобретена нотная запись, создавшая личное авторство в музыке, вознеслись шедевры великой архитектуры и живописи. Джотто изобрел перспективу – выражение личного взгляда художника на мир. Подражание Христу (выражение Фомы Кемпийского) есть прежде всего принятие ответственности за свое видение мира и его развитие; человек вышел на авансцену истории;

города, сотни городов, за какие-нибудь сто лет преобразивших скудную сельскую Европу. Город тоже был изобретен: они образовывались как церковные братства или союзы приходов, как присяжные коммуны, а не обслуга князя, как в других странах. Город как духовный организм стал форпостом будущей демократии. У каждого европейского города было одномоментное славное начало, передававшаяся молодому поколению, вдохновляющая история борьбы их отцов за вольность, за самоуправление по правильному документу, например, по Магдебургскому праву, по хартии, гарантированной монархом. У нас лишь в некоторых западных городах по близким примерам возникали братства, в Луцке, Минске, например. Почему Львов такой развитый город? Там всегда было сильное христианское городское братство. Изгнанный московскими церковными мракобесами, именно сюда сбежал Иван Федоров печатать книги, "Азбуку" для детей, а братства всегда прежде всего заводили школы;

наука с ее основой – университетами, начиная с Болонского (1088), где первым и главным факультетом было правоведение. Потом к ним присоединился теологический и медицинский. Только эти три факультета (до сих пор) и есть университет, дающий знания о самой главной реальности мира – о Боге и человеке. Физические, технические и другие факультеты есть образование не высшее, а специальное. От нас и в светской, и в церковной школе скрывают, что церковь, а не кто-то иной, создала и организационно и, главное, идейно современную европейскую науку, которая стала мировой. У нас ни в одном университете не было никогда богословского факультета, а правоведение – в советское время — было, так сказать,"факультетом ненужных вещей".Только с помощью науки католическая церковь могла внедрить право в жизнь, и тем самым реально изменить ее. Создались очень быстро, кроме канонического права, административное, уголовное, городское, феодальное, торговое, морское. Юридический договор и правильный суд по процедуре римского права стали уважаемыми институтами, регулирующими все сферы – от семейной до международной. Образовалась институты, где могли работать только образованные люди: городские советы, адвокатура, нотариат, дипломатия, епископские капитулы или суды. Хроники того времени ворчат на засилье "новых людей". Правильно оформленная деловая жизнь резко двинула вперед экономику. Европа быстро стала самой сильной в мире и с тех пор лидирует[8];

рост населения. Началось преобразование личной жизни, церковь подчинила себе всю брачно-семейную сферу. Она превратила брак в таинство, повысила роль женщины в обществе. У нее впервые гласно — в церкви — стали спрашивать согласия выйти замуж. Священники заставляли родителей крестить детей сразу после рождения, а не через год-два, что постепенно искоренило тогдашнее повсеместное бытовое детоубийство. Возникло чадолюбие, появились живые деды и бабки, а ранее они к пяти – десятилетнему возрасту внуков уже были в могилах. Несмотря на непрекращавшиеся войны, за сто лет население выросло в полтора раза, что является верным показателем прогресса сразу во всех областях[9];

отмена крепостного права. Церковь не поощряла христиан владеть другими христианами. Папская область первой отменила рабство и постепенно и повсеместно феодальные отношения исчезли;

новая идеология истории. Все включились реально в священную историю, обрели историческую духовную родину – Палестину. Возникла идея крестовых походов. Идеально она означала возвращение к духовным истокам, на практике – переход Европы от обороны к наступлению, до того сарацины столетиями разоряли побережья.

Правда, по непостижимой мудрости промысла, вместо чаемого Царствия Небесного пришла небывало губительная чума XIV в. С появлением индульгенций и инквизиции церковная иерархия впала в маразм. Произошла реформация, но она не отменила личностного характера веры, а еще далее развила его[10].

Папская революция встроила ген развития в бывшую до того беспросветную этническую историю людей. Возникло человечество, которое из этносов не может сложиться по определению. И далее ни Возрождение, ни Просвещение, ни секуляризация не оторвали западную культуру от ее христианского, церковного источника. В средние века искренно, напряженно жаждали правды божественной, и вдруг все остальное приложилось им. Путь к мирской пользе лежал через небесную истину, другого пути нет. Побочным следствием духовных поисков и подвигов и стала европейская цивилизация. Других цивилизаций нет, это снисходительная выдумка Арнольда Тойнби. Есть множество этнических и государственных культур, от самых примитивных табу до таких необычайно развитых и эстетически оформленных, как японская. Некоторые элементы цивилизованности имеются во всех культурах, но цивилизация в точном смысле слова есть только там, где существует профессиональная наука, прежде всего право, теология и их обществоведческие ответвления. Наука насаждает просвещение, умягчающее нравы и режимы. У нас тут доморощенные мыслители награждают себя названиями цивилизации православной, русской, российской, славянской, по их примеру другие пошли писать о тюркской, кавказской, аланской, беспардонно злоупотребляя словом. Оказывается, не варвары разгромили Рим и Византию, а произошла "встреча цивилизаций". Ну как тут не возвеличить своих Чингизов и Ингваров!

Обычно думают, что Европа всего лишь технический лидер. На самом деле, так ее только воспринимали извне, перенимая у нее, как, например, Япония и Россия с начала XVIII в., прежде всего военные новшества, математику и естествознание, и к ним сводя все понимание прогресса. Но все технические достижения европейцев стали возможны лишь как следствие духовной и гражданской свободы, гуманизации жизни. Лучшая техника есть следствие развития, а не причина. Истина выстрадана и пережита европейцами, религиозными поисками были вызваны самые плодотворные революции – голландская (XVI века) и английская ({XVII века).

Бенедиктинские монастыри за 13 веков дали 15 тысяч духовных писателей[A.J.2] , это гигантское гуманитарное наследие, фундамент мысли. Только в Европе были чисто ученые монашеские ордена, не говоря уж о благотворительных, больничных и миссионерских. Их вера была в деле. Европа всегда ощущала свою миссию, она сознает ответственность и за Африку, и за болезни в Индии (великая мать Тереза в Калькутте основала свой орден). Ни одна русская женщина не отправится спасать тибетских ребятишек в лагерях изгнания, а английские почему-то едут, не деля всех на своих и врагов.

Где монашеские ордена русской церкви, где ученые-монахи? Какие подвиги она совершала, о которых можно рассказать подрастающему поколению? Вспомнить Пересвета и Ослябю? Разве дело церкви благословлять на битву? Вся ее работа начинается после боев. После битвы при Гастингсе каждый уцелевший воин Вильгельма Завоевателя исповедовался у епископа, который дотошно разбирался, скольких тот убил, изувечил и каждому по греху отдельно назначал покаяние и духовное наказание. Так было в XI веке в Англии. А в ХХ наша церковь чуть ли не ордена вручает за воинские доблести, произвольно сократив число заповедей, во всяком случае, при осуждении бытовых убийств, прославляя те, которые организованы правительством.

(продолжение следует)

Портал-Credo.ru

Добавить комментарий