Узкая лестница и кровавый след

Из личных воспоминаний Юрия Федоровича Куксенко

Приближались дни суда, и следователь последний раз вызвал меня для подписания 206-й статьи, чтобы закончить следствие. Всего он вызывал меня три раза на допросы. Здесь я узнал, что уже два месяца, как арестованы и содержатся в тюрьме еще два брата, пресвитер А.С. Мухин и диакон Е. П. Разумовский. А также привлечены к суду две сестры — девушки Лена Берг и Надежда Брыкова. Они находятся дома по подписке. Два дня я знакомился с материалами уголовного дела, составлявшего 14 томов. Читал донесения, заявления, постановления, акты протоколов допросов свидетелей и все прочее. Из всего я понял, что готовится в городе крупный показательный процесс с привлечением широкого круга общественности, особенно — работников просвещения.

— Ну и что? — соглашался я. — Пусть больше будет людей. Много будет присутствовать и верующих. Это уже совсем хорошо.

Листая дальше, я увидел голубую справку. А это что? — На бланке запрос прокуратуры в МУР (Московский Уголовный Розыск) относительно моего отца Ф.П. Куксенко. Что это их заинтересовало?

Листаю дальше. Другая, желтая, справка. Ответ из МУРА: «На Ваш запрос о репрессированном Ф. П. Куксенко сообщаем следующее: Федор Пимонович Куксенко, 1898 года рождения, уроженец Черниговской губернии, украинец, рабочий, б/п, в 1937 году в г. Новосибирск был осужден тройкой Западно-Сибирского Края по ст. 58-10 и 11 и приговорен к высшей мере наказания — расстрелу — 7.9.1937 г. Приговор приведен в исполнение. Посмертно реабилитирован».

Когда я прочитал ответ на запрос, у меня потемнело в глазах, руки задрожали, и я закрыл книгу. Подходит следователь и спрашивает!

— Что случилось, Куксенко?

Отвечаю: «Вот теперь только открылась настоящая правда о моем отце! Все время обманывали: то будто ему дали 10 лет без права переписки; то дали дополнительный срок; то умер в 1940 году в лагере от какой-то головной болезни, сам. Расстреляли его через месяц после ареста! Я не хочу больше читать вашу писанину! Она насквозь пропитана ложью и кровью! Уведите меня в камеру!»

Время было после отбоя, и в камере все спали. Я бросился на нары и залился слезами. Мне вспомнились и проводы папы во время ареста 28 июля 1937 года, и тот кроваво-красный огонек, который увозил его в ужасный прямоугольник из серых зданий, в Управление НКВД, с внутренней тюрьмой по улице Дзержинского, и наши бесконечные мытарства-искания с мамой по подвалам, заполненным бритоголовыми арестантами. И мы, наконец, нашли его, передали вещевую передачу.

Припомнился и 1950 год в Алма-Ате, когда наш дом посетил Усть-Тальменский пресвитер Иосиф Федорович Титков. Он спрашивал маму и меня:

— Сестра Римма и Юра, вы до сих пор ожидаете своего папу домой?
— Да, — отвечала мама. — Мы постоянно о нем молимся.
— Не ждите, дорогие. Его уже давно нет в живых.
— Как нет?! — испугалась мама. — Вы что-то, знаете?
— Таких, каким был Федор Пименович, в те годы в живых не оставляли.
— Да вы что?!
— Я расскажу вам случай. Когда меня арестовали в 1937 году в Усть-Тальменке и привезли в Новосибирскую тюрьму, то однажды ночью в нашу камеру бросили одного избитого в кровь и еле живого заключенного. Подойдя к нему, я узнал в нем ответственного работника Союза евангельских христиан по Западно-Сибирскому Краю. Я спрашиваю его: «Брат, что случилось? Вас избили? Почему вы так сильно плачете? Здесь неверующие люди, и все спят».

Сквозь рыдания он мне отвечает:

— Я плачу не о том, что меня сильно избили, а о том, что для себя-то я сделал хорошо, мне дадут срок, сохранят жизнь, а вот Федору Пименовичу отсюда уже не выйти.
— Как? И Федор Пименович здесь? — спрашиваю я его.
— Здесь. Когда меня следователь вызвал в кабинет, Федор Пименович уже лежал на полу в луже крови и без сознания. Следователь говорит мне: «Если и ты будешь запираться и не подпишешь протокол, что вы с Куксенко возглавляли контрреволюционную организацию, направленную на свержение советской власти, то и с тобой будет то же, что с Куксенко». Я ответил ему, что я ничего не знаю.

Тогда вышли четыре здоровых верзилы и стали бить меня и кулаками, и сапогами, да так, что я летал из угла в угол, пока не упал рядом с Федором Пименовичем и не потерял сознание.

Затем они холодной водой привели меня в чувство, подтащили к столу и, обещая сохранить жизнь, втиснули мне в руку ручку, и я расписался.
Говоря это, он снова зарыдал: «Себе-то я сделал хорошо, мне дадут срок, а вот Федору Пименовичу никогда не выйти отсюда!»

Я успокоил его, и мы вместе помолились. Утром брата забрали из нашей камеры. После я слышал, что и его также расстреляли. Так что вы, дорогие Римма Алексеевна и Юра, не ждите своего папу домой. Он давно у Господа. Вам сообщали, что ему дали десять лет «без права переписки»? А это и означало в те годы — расстрел. Вы ждите теперь с ним встречи у ног Христа, — закончил свой рассказ брат Титков Иосиф Федорович.

— А вас на сколько осудили? — спросил я у него.
— Мне дали восемь лет дальних лагерей, и я отбывал их на Колыме.

Дальше, лежа в слезах на нарах, перед моим воспаленным мысленным взором предстала другая картина. Осенью 1951 года меня самого привезли этапом в старую Новосибирскую пересыльную тюрьму, постройку еще Екатериновских времен, по улице 1905 года. Когда мы сидели в коридоре и нас вызывали по фамилии и распределяли по камерам, то на мою фамилию обратил внимание присутствовавший там начальник тюрьмы. Он приказал привести меня в его кабинет. Когда меня завели, он спрашивает меня:

— Вы в Новосибирске жили?
— Да, жили.
— Как имя и отчество вашего отца?
— Федор Пименович Куксенко.
— Где теперь он?
— Не знаем. В 1937 году его осудили на 10 лет без права переписки, и с тех пор мы ничего не слышали о нем. Уже четырнадцать лет. А вы его знали?
— Я его знал. Очень хорошо знал. Он был большим человеком. Мне его жаль!

Последние слова начальник как бы выдавливал из себя, и мне показалось, что у него даже напрашивались слезы. Он еще раз повторил:

— Ваш отец был боль-ш-и-м человеком! Мне его о-о-чень жаль!
Я ему говорю:
— Гражданин начальник, может быть, вы что-нибудь знаете о нем? Жив он или нет? Вы скажите, пожалуйста, что-нибудь про него.
— Я знаю. Я все знаю. Но мое положение и ваше положение, осужденный Куксенко, не позволяют мне сделать это. Дежурный! Отведите его в камеру.

И встречаю я всюду кровавый след. Кто-то шел, скорбя, средь борьбы и бед.

А вот еще кровавый след. Лежа на нарах и рыдая, я вспомнил в той же Новосибирской Екатерининской тюрьме темный длинный коридор. Вели нас однажды по нему, а в конце, перед поворотом направо, слева, виднелась узкая лестница в подвал. Несколько ступенек вниз, а дальше — замурованный в стене проем. Я обратил внимание на то, что, проходя мимо лестницы в подвал, некоторые заключенные чуть-чуть задерживались и, кивая на нее, шептались.

И вот, как-то днем я разговаривал с одним старым заключенным, который рассказывал про начальника управления лагерями Калымского края некоего Гаранина, как он каждую ночь расстреливал заключенных, а потом и сам был расстрелян. Так вот, я спрашиваю его, что это за лестница в подвал с заложенным проемом, около которого вы задерживались и шептались?

Он рассказал:

— В 1937 году я сам проходил через эту тюрьму. Тогда она было тоже следственная. Эта лестница вела в подвальные коридоры и камеры, где сидели приговоренные к расстрелу. В то время на следствии жестоко избивали и, если видели, что человек не выживет, его не лечили, а волокли ночью по этим ступенькам вниз, сажали в одиночку и потом, вынося смертный приговор, расстреливали.
— А как вы об этом узнали? — допытывался я.
— Я сам там сидел. Но за меня ходатайствовало одно влиятельное лицо, и меня перевели наверх и дали срок. Я отбыл на Колыме десять лет и вернулся.
— Вы знаете, это меня заинтриговало, — продолжал разговор я. — Мой папа тоже в 37-м был арестован в Новосибирске и как в воду канул. Мне прошлый год рассказывали, как его на следствии до полусмерти избивали. Не иначе, как и он прошел чрез эту узкую лестницу?
— Да, через нее прошли тысячи людей. Там ночью работал двигатель от трактора, чтоб не слышно было. А со двора есть подъезд к подвалам, куда подходила бортовая машина и увозила трупы в лес. Там сбрасывали их в траншеи и закапывали.
— А вы не в курсе дела, как содержали и расстреливали смертников? — не отставал я от него. — Мне хотелось бы хоть приблизительно знать об этом. Папа ведь мой родной и любимый человек, вы извините меня за это!
— Содержали их, как правило, в одиночных камерах. Иногда двоих или троих вместе. Я видел некоторые пустые камеры, когда меня водили в туалет. Были и такие для некоторых: посередине камеры стояла длинная бетонная тумба с крышкой и окошком, а в ней место наподобие гроба, куда закрывали смертника. Смертники обычно чувствуют свою последнюю ночь, и некоторые сильно кричат, стучат в железную дверь. Некоторым вкладывают в рот резиновую грушу и надувают, а некоторых кладут в такой гроб. Обычно ведут по коридору на расстрел с черным мешком на голове.

Методы бывали разные. Например, такие: каждый приговоренный к смерти пишет кассационную жалобу, доказывая свою невиновность или прося помилования. В течение нескольких суток его держат в таких подвалах. Если не приходит замена расстрела десятью годами, то вызывают приговоренного в другую камеру-кабинет. Там сидит оперативник под зеленым абажуром и предлагает смертнику расписаться в том, что ему объявлено утверждение приговора. И тут же раздвигается сбоку занавеска, и заключенный падает с простреленным виском на пол. Напротив открывается дверь, и двое рабочих затаскивают тело в другую камеру и бросают в кучу. Часто ставят человека к стене и расстреливают в упор.

Я спросил этого старого заключенного:

— А вы не знали в те годы сегодняшнего начальника тюрьмы? Вы с ним не встречались?
— Он тогда также занимал эту должность.
Все эти кошмарные воспоминания и представление того, как могли растерзать и моего папу, повергли меня в шок.

Я полагал в своем воображении так. Когда его избили на следствии до полусмерти, отбили у него почки, легкие, его заволокли в подвал, бросили в камеру. Там он пришел в себя, но уже не мог подняться. Вскоре тройка управления НКВД вынесла ему смертный приговор. А вот и последняя ночь. Смертники ее почти всегда чувствуют. Что переживал он в эти минуты? О чем думал он? Все это осталось покрытым непроницаемой тайной. Одно несомненно и ясно: он проводил эти минуты в горячих молитвах. Подстилая изодранные тряпицы под колени на цементный пол и еле поднимаясь на них, он низко склонялся перед Тем, за Кого готовился отдать свою жизнь. Простирая дрожащие руки к небу, он предавал свое любимое семейство, жену и крошек детей, Отцу на дальнейшее попечение и воспитание. Поручал благодати и своих дорогих братьев и сестер, друзей и все дело Божье. Наконец, он вручил в крепкие руки Господа и себя, дабы мужественно и стойко совершить подвиг правды до конца.

Но вот раздается стук в дверь, входят в камеру двое, берут его под руки и ведут по коридору, там опускаются еще ниже. Подводят к последней двери и впускают его, ставят к стене забрызганной кровью. Отец склоняет колени и с молитвой обращается к Тому, Кого беспредельно любит и Кто уже вышел к нему навстречу.

Раздался залп, которого человек уже не слышит. Тело упало, и только струя горячей крови потекла из головы по цементному полу.

Представляя себе все это так, я и не заметил, что давно уже хожу взад и вперед по своей молитвенной камерной «аллее». Люди все спят. Как бы очнувшись, я подошел к своим нарам и, склонившись на колени перед невидимой могилой отца, еще раз со слезами обещал Господу служить. Служить Ему всю жизнь, служить верно. Умолял Его дать мне силы остаться твердым до конца, если бы даже пришлось и закончить жизнь подобным образом.

Когда я поднялся с колен, на сердце стало необыкновенно легко, а где-то глубоко, в самом сокровенном тайнике моей души, зазвучали слова и мелодия!

Уж скоро пролетит это время.
Мы не будем больше слезы и кровь проливать;
Будет царство Христово, будет вечное лето,
Будем радостно Бога мы вовек прославлять.

Голос истины

Добавить комментарий