Россия, в отличие от других наций, еще не перешла от “подростковой” ментальности к более “взрослой”

Алексей КАРА-МУРЗА, заведующий отделом Института философии РАН

Именно сейчас с новой силой разгорелся спор: константен ли в России тип ментальности, и мы, соответственно, навсегда прикованы к своей «ментальной тачке» и обречены возить ее до скончания веков, либо здесь все-таки может что-то меняться?

Как вы все помните, главным стержнем «сурковской эпохи» в нашем агитпропе как раз и являлся тезис о том, что у нас особый «цивилизационный код», в котором менять ничего не надо по причине того, что все равно не получится. Тут, конечно, можно вспомнить и графа Сергея Уварова с его «православием, самодержавием, народностью». Но я должен сказать, что наиболее четко константы различных национальных ментальностей (в том числе и русской) сформулировал Николай Александрович Бердяев в работе «Душа России» 1914 года. Потом он домысливал и развивал эту тему, апогеем чего, наверное, является его знаменитая работа «Истоки и смысл русского коммунизма» уже эмигрантского периода.

Напомню, что константой «русской души», по Бердяеву, является ее «двусоставная полярность». Это «нигилизм и апокалиптика», то есть вечное отрицание прошлого и вечная мечтательность о будущем. Русский, согласно Бердяеву, никогда не живет в «срединной культуре»: он плюется на вчера, он мечтает о завтра, а здесь и сейчас не живет. Вот эта главная идея Бердяева, и надо сказать, что в ней что-то есть. Вспомним, например, конец 1980-х – начало 1990-х годов. У нас и тогда были очень популярны персонажи, которые больше всех отрицали и больше всех обещали. Это как раз и есть нигилизм и апокалиптика в одном флаконе.

Так вот, несмотря на то, что эти бердяевские идеи и типологии частично подтверждаются, лично для меня знакомство с ними (уже очень давно) стало серьезным интеллектуальным вызовом. Потому что если Бердяев абсолютно прав, то мы намертво привязаны к одному и тому же неизменяемому типу ментальности. Тому, который и выражается формулой – «нигилизм плюс апокалиптика».

Я принял этот вызов больше двадцати лет назад и начал углубляться в историю Франции (я франкофон по образованию), чтобы узнать: а какова была ментальность французов, например, периода Великой французской революции? И я выяснил, что типичный француз-простолюдин эпохи взятия Бастилии тоже был…абсолютным нигилистом и абсолютным апокалиптиком! То есть он в точности соответствовал той ментальной матрице, которую в 1914 году Бердяев объявил «типично русской». Из чего я сделал простой и важный вывод, что нигилизм и апокалиптика – это просто подростковый комплекс любой национальной ментальности, входящей в новую эру. Уверен, что дальнейшая работа на других материалах покажет, что и многие другие народы, все те, кто наивно и «по-подростковому» шли на штурм «старого порядка» во имя «светлого будущего», – все они были одновременно и нигилисты, и апокалиптики в одном флаконе.

Из книг, которые это подтверждают, переведенных на русский язык, назову лишь знаменитые «Записки» Шамблена де Мариво, которые у нас неоднократно переиздавались. Это блестящая ранняя социологическая зарисовка французских простолюдинов. Тех самых санкюлотов, которые делали Великую французскую революцию и чьими кумирами были Марат и Робеспьер.

Что отсюда следует? Отсюда следует, что подлинная, а не мифологическая проблема заключается в том, что одни нации сумели произвести трансформацию своей ментальности, «повзрослели», а другие не сумели это сделать. Напомню, что в 1914 году, согласно типологии Бердяева, типичный француз – это «догматик и скептик». И с такой «национальной душой» подлинную культуру (в том числе политическую) творить, по Бердяеву, продуктивнее и легче, чем с русской, «нигилистическо-апокалиптической душой». Думаю, что именно этот переход от ранней, «подростковой» ментальности к более «взрослой» в России как раз и задержался, и мы, к сожалению, иногда ходим по одним и тем же кругам.

Здесь присутствуют сегодня очень уважаемые мной деятели 1990-х годов, вместе с которыми мы шли на штурм советского «старого режима» и мечтали о светлом будущем. И мы можем с горечью констатировать, что мы тогда в значительной степени воспроизвели этот старый русский «нигилистическо-апокалиптический» комплекс. Помните «перестроечный» тезис: «Так жить нельзя!»? А почему, собственно, нельзя, ведь жили же? И почему это мы вдруг решили, что нам так легко будет войти в «светлое будущее», но уже не коммунистическое, а свободно-капиталистическое?

Очень это напоминало «Верной дорогой идете товарищи!» Этакий «пионерский синдром», который некоторые румяные демократические вожди воспроизводили в прямом смысле: «Юный пионер, к борьбе за дело либеральной демократии, Фридриха Хайека – Милтона Фридмана будь готов»! Отвечали: «Всегда готов!» При такой подростковой ментальности у нас мало что могло получиться. И не получилось. Не потому не получилось, что каких-то там врагов «не дожали», а потому что мозги тех, кто шел на штурм старого и собирался строить новое, к сожалению, не были в достаточной степени трансформированы. А вот на Болотной — согласен с Игорем Яковенко — мы уже увидели принципиально иной тип русской личности. И это вселяет оптимизм.

Граждане – это те, кто, имея, возможно, разные убеждения, все-таки могут договариваться. Таких людей мы и увидели на Болотной. А по какому вопросу договариваться? По вопросу, который и составляет ядерный принцип демократии. Ведь что такое демократия? Это, по моему определению, четкость процедур при непредрешенности конечного результата. Ради утверждения этого общего принципа, властью попираемого, граждане различных убеждений и выходили на митинги. И многие из них уже понимают: только тогда, когда этот главный принцип демократии станет политической практикой, появятся у нас настоящие правые, левые, националисты…

Я тоже был участником семинара, результаты работы которого представлены в книге «Куда ведет кризис культуры?» И в своем докладе на этом семинаре я как раз и говорил о том, как различные народы налаживали процедуру диалога в обществе, в становящейся гражданской нации. Причем особый акцент сделан на вопросе о том, кто и как должен налаживать эту процедуру трансформации национальной ментальности. Я ссылаюсь, в частности, на опыт французской интеллектуальной элиты, которая в течение двухсот лет производила такую трансформацию, способствуя превращению французов из нигилистов и апокалиптиков в совершенно других французов.

В сегодняшней России, как и во Франции времен Великой революции, существует острая конфронтация между либералами и демократами. То есть между теми, для кого приоритетна индивидуальная свобода, и теми, для кого приоритетно социальное равенство. Во французском Просвещении эти две линии были представлены Вольтером и Руссо. Ранним либералом Вольтером, выступавшим за индивидуальную свободу, но против демократии, против большинства, в которое он не верил, и ранним демократом Руссо, выступавшим за коллективную волю большинства, но против индивидуальной свободы. И долгое время казалось, что эти две линии, эти два отрицавшие друг друга дискурса никогда не могут сойтись. Тем более что Вольтер и Руссо буквально ненавидели друг друга при жизни.

Благодаря чему же произошли это примирение дискурсов Вольтера и Руссо, эта трансформация французской ментальности? Они произошли благодаря усилиям нескольких поколений французских интеллектуалов, между тем как русской интеллектуальной элитой такая работа до сих пор не проделана. В нашей книге я как раз и показываю, как французы ее осуществляли. И еще показываю, какие наметки были в данном отношении в культуре русской – в том числе, и в культуре политической. При этом в качестве ключевой фигуры рассматриваю Ивана Сергеевича Тургенева.

Понимаю, что кому-то это покажется неожиданным, как показалось неожиданным некоторым участникам нашего семинара. И вы можете прочитать, как в ходе дискуссии я убеждал их в том, что в лице Тургенева мы имеем убежденного либерала и одновременно демократа, примирившего в своем мировоззрении линию Вольтера и линию Руссо. Имеем человека не только художнического склада, но и человека с очень тонким политическим мышлением. Во всяком случае, после того, как Иван Сергеевич три часа поговорил с Гогенлоэ, канцлером Германии, тот сказал: «Слушайте, это готовый премьер-министр для России. Александр II должен немедленно назначить господина Тургенева своим премьер-министром, и тогда я за Россию спокоен».

Тип личности, противостоящий подростковой ментальности, Россия рождать способна. Да, доминирующим он до сих пор ни в интеллектуальной среде, ни в обществе в целом не стал. Но в последнее время наблюдается, похоже, тенденция к его возрождению. И очень важно не допустить, чтобы он снова был сметен, как был сметен в начале ХХ века. Разумеется, перестройка системы образования и воспитания в данном отношении очень важна. Но такая перестройка должна быть подготовлена интеллектуально. Поэтому на передний план я выдвинул бы задачу именно интеллектуальную, задачу согласования противостоящих друг другу идеологических и культурных смыслов.

liberal.ru


 

Добавить комментарий