«Сытые горожане» опаснее иностранных шпионов?


Михаил Зубов, Константин Смирнов

Московский Комсомолец № 26055 от 1 октября 2012 г

Повторит ли Путин ошибки Николая II, а лидеры Болотной — судьбу Временного правительства

Успехи СССР и современной России традиционно сравнивают с показателями 1913 года. Считается, что именно тогда империя вышла на пик экономического развития. И тем не менее общество тогда жило недоверием к власти и протестом, который завершился революцией. Сегодня, 100 лет спустя, есть ощущение, что ситуация повторяется. В экономике вроде все в порядке, если, конечно, вторая волна кризиса не накроет. А хорошо обеспеченные «сытые горожане» изнуряют власть акциями протеста. Есть ли отличия этого протеста от того, что был 100 лет назад, и не повторится ли история? Об этом мы беседуем с историками: профессором Российского университета дружбы народов Рафаэлем Арслановым и лауреатом премий Александра Невского и «Имперская культура» Игорем Шумейко.

— Ситуация в России не отличается серьезными кризисными моментами ни в экономике, ни в социальной сфере, тем не менее страну захлестнули массовые протесты. Были в истории России аналогичные ситуации?

Игорь Шумейко: Примеры 1905 и 1917 годов как раз и показывают высокую степень независимости русского протеста от каких-то там экономических показателей и даже от результатов войн. В 1905-м — проигранная Русско-японская война и — революция. В 1917-м — почти выигранная первая мировая и — все равно революция!

То же касается связи протеста с экономикой. Ее почти нет. В период 1909–1913 гг. промышленность выросла на 67%. Это примерно современные китайские темпы. Внешнеторговый баланс — устойчивое положительное сальдо: в 1909-м — 521 млн руб, в 1913-м — 146 млн руб. Золотой запас бьет все рекорды. А общество все равно взвинчено, оно негодует!

Рафаэль Арсланов: Сопоставление протестных движений начала двух веков вполне допустимо (если оговориться, что подобные аналогии противоречат принципу историзма). В начале ХХ века страну охватил системный кризис: тяжелое экономическое положение, аграрное перенаселение, архаика самодержавия, не способного к самообновлению в условиях роста самодеятельности общества, неудачи в войне с Японией. В глазах движущих сил власть утратила свою легитимность. В начале ХХ в. — легитимность религиозную, то есть народ перестал верить, что власть дана от Бога, и историческую, то есть общество утвердилось в мысли, что самодержавие не способно к прогрессивным реформам. А в начале ХХI в. — утратила легитимность демократическую, правовую. Нет уверенности, что она избрана всенародным голосованием и действует в интересах большинства.

Интеллигенция начала ХХ в. потеряла надежду на расширение прав и обеспечение свободы личности в условиях сохранения традиционной монархии. И выступила против нее. Современное протестное общество возмутилось действиями власти, обвинив ее в манипуляциях на выборах и установлении авторитарного режима, засомневалось в способности обеспечить модернизацию страны. Кроме того, либеральную оппозицию двух эпох объединяет восприятие правящей элиты как некомпетентной, действующей в своих эгоистических интересах замкнутой группы, ставшей источником «зла и несчастий», обрушившихся на страну.

— Движущей силой протестов 2012 года является средний класс, «сытые горожане». А кто был основой протестного движения в предреволюционные годы в Российской империи?

Рафаэль Арсланов: Наиболее активной протестной силой, заставлявшей власть считаться с собой и идти на уступки, были рабочие и демократические слои интеллигенции (с определенной долей условности последнюю группу можно отнести к среднему классу). Именно октябрьская политическая стачка 1905 г., охватившая более 2 млн чел. и парализовавшая всю страну, заставила Николая II подписать Манифест, «даровавший» права и свободы личности, провозгласивший создание Государственной думы. Таким образом, началась демократизация страны. Но особенно власть опасалась не рабочих, а крестьянских волнений, погромов помещичьих имений. Этот страх заставил ее приступить к проведению аграрной (столыпинской) реформы, основная цель которой заключалась в разрушении сельской общины и развитии частного предпринимательства в деревне, способного стать плотиной на пути крестьянской стихии.

Оппозиционность либеральной интеллигенции начала ХХ в. проявлялась в разных формах. Например, в 1904 г. она проводила «банкетные кампании». Во время пышных застолий звучали пламенные призывы к преобразованиям и осторожные обвинения в адрес самодержавной власти. Однако наиболее заметной и эффективной стала деятельность либералов в земском и городском самоуправлении. Даже многие аристократы (Рюриковичи, братья Петр и Павел Дмитриевичи Долгорукие, Дмитрий Иванович Шаховской и др.) не считали зазорным работать на «земле», чураясь придворного света («столичной тусовки»). Благодаря усилиям земцев-конституционалистов либералы сумели организоваться в мощную третью политическую силу страны, противостоящую как реакционной власти, так и радикалам, призывающим к революционному насилию.

В годы первой революции левые либералы во главе с историком по образованию и профессии Милюковым создали партию конституционных демократов (кадетов, официальное название — Партия народной свободы), которая победила на выборах в первую Государственную думу. Она была идейным вдохновителем многих антиправительственных выступлений и, продемонстрировав верность своим идейным убеждениям, отказалась от предлагаемого ей союза с властью.

Игорь Шумейко: Мотором протеста в начале обоих веков была интеллигенция. «Расшатывать лодку», похоже, ее изначальное свойство. Для этого ей требуются такие рычаги, как свобода печати и свобода выборов. Борьба за эти свободы — это борьба за профессиональные интересы интеллигенции. Ее цель — сплотить общество вокруг себя, но чем заканчивается такая сплоченность?

Как, например, описано в учебниках начало Гражданской войны? «Весна 1918-го, мятеж чехословацкого корпуса». Если об этом задуматься — напрямую выйдешь к теме Болотной и Манежной!

Итак, известные со школы цифры: 37 000 безоружных пленных чехов. Точнее, отправляя во Владивосток, им оставили по 168 винтовок на эшелон, для несения караульной службы.

И против этой мелочи — 150 миллионов россиян, чувствовавших себя освобожденными, победившими царизм, организованными: вместе ходили на выборы в Учредительное Собрание, в совдепы, ранее — в Госдуму. Вместе стояли на сотне митингов, прошли колоннами на сотнях демонстраций: сплотились, объединились… Оружие (арсеналы) тоже в руках народа!

Возглавили бунт пленных не терминаторы и наполеоны, а 30-летний бывший чиновник Сыровы, 26-летний лавочник Гайда, 35-летний учитель Швец (не бравый Швейк)!

И эти чехи захватывают у свободного, волю изъявившего, сплоченного маршами народа и арсеналы, и золотой запас, и заодно всю Россию: от Волги до Владивостока. Громят дивизии Вацетиса и Троцкого.

А на то, чтобы подчинить на несколько месяцев Сибирь, от Урала до Иркутска, хватило 4000 солдат капитана Гайды!

Вот вам и сплоченный интеллигенцией народ, вот вам и торжество демократии!

— Чем отличались протестные политические партии начала ХХ века от оппозиции ХХI века?

Рафаэль Арсланов: Либеральные партии (кадеты, прогрессисты, октябристы) в отличие от современных либералов хотели сохранить сильную государственность, «вертикаль власти» и единую неделимую империю. В их программах уделялось огромное внимание просвещению народа, поскольку без него было невозможно реализовать демократические ценности. Они считали, что свобода в России возможна лишь при создании определенных социальных и культурных условий, в том числе и при обеспечении социальной справедливости.

Таким образом, либералы предлагали такую программу развития, которая синтезировала бы устойчивые национальные традиции и иноземные достижения: сильную власть и права личности, свободу и правовые условия для равенства, сочетание различных форм собственности.

Современные же либералы в большевистском духе требуют полного отказа от всего самобытного, не видят в прошлом, тем более советском, ничего, что можно было бы использовать для модернизации страны, выступают за быстрое и полное «погружение» в процесс глобализации, а по сути — вестернизации. Но без фундамента, без опоры на народные представления о свободе и справедливости здание демократии не построишь.

Либералам начала ХХ в. был свойственен рационализм. А современному постмодернистскому сознанию в большей степени присущи эмоции и даже некоторая иррациональность. Протест современной молодежи зачастую реализуется в театрализованных формах, отличается игровым поведением, склонностью к веселью, отказом формулировать четкие требования. С учетом сдержанной реакции власти на выступления «сытых горожан» их «несерьезность» порождает сомнения в готовности «протестантов» к какому-либо самопожертвованию ради идеи. Бросается в глаза и активное участие девушек в современном оппозиционном движении.

Либеральная интеллигенция начала ХХ в. характеризовались терпимостью к людям иных взглядов.

Объединяет либералов двух веков то, что они далеки от проблем регионов. Это партии прежде всего столичной интеллигенции. Тем не менее российской интеллигенции прошлого было чуждо высокомерное отношение к простым людям. Выражения «быдло», «чернь», «толпа» считались кощунственными. Свою основную задачу она видела в преодолении цивилизационной пропасти, отделявшей ее от народа.

Однако ход Первой революции и связанные с ней преступления, те проявления «народного гнева», свидетелями которого стала интеллигенция, заставили ее усомниться, с одной стороны, в своем великом историческом предназначении, а с другой — в способности и готовности народа жить в условиях свободы. Вот почему самые прозорливые из них, например Гершензон, стали говорить: «Нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом — бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной!»

Боюсь, что современные либералы с их претензией на абсолютную истину, добиваясь «России без Путина» и слома «вертикали власти», не думают об опасности остаться один на один с большинством народа, воспринимающим их как «расхитителей социалистической собственности».

Игорь Шумейко: Сто лет назад на политической карте была огромная «терра инкогнита» — крестьянство. Власть и оппозиция вели хоровод вокруг него. Считали: крестьяне — оплот самодержавия. Царь избирательными законами стремился дать им как можно большее представительство. Граф Витте изумленно констатировал: «Крестьянство в значительном числе явилось, но оказалось… имеет одну лишь программу: дополнительный надел землею». Правительство не добавило земли, и крестьянство пошло за теми, кто пообещал: «Мы вам дадим землю, да в придаток свободу», — то есть за кадетами и трудовиками. А позже — за большевиками.

У кадетов, конечно, и мысли не было о том, где взять эту землю, но интрига завертелась, думская работа закипела.

Сейчас, в XXI веке, такого «кита», такого грандиозного объекта для манипуляций у интеллигенции нет.

— Так или иначе, в 1905 и 1917 годах недовольство интеллигенции передалось широким народным слоям. Сегодня нет крестьянского класса, но есть масса пользователей Интернета, современные пиар-технологии. Существует ли вероятность, что недовольство либералов вновь завладеет обществом?

Игорь Шумейко: Одно из свойств либералов было очень тонко подмечено Катковым, когда он описывал революционную ситуацию 1860-х годов: «Революционер говорит правительству: уступи, или я буду стрелять! Либерал говорит правительству: уступи, или он будет стрелять! Значит, в наличии пистолета в руках террориста либерал заинтересован кровно».

И уже в те годы общественное мнение и мода были важнее партийных программ. Мирский покушался на шефа жандармов Дрентельна, только чтобы привлечь внимание любимой девушки, у которой был чисто романтический восторг перед Кравчинским, ранее зарезавшим среди бела дня на людной улице предшественника Дрентельна — Мезенцева.

Аполлинария Суслова, пассия Достоевского, потом Розанова, доказывала Федор Михалычу, что за нанесенное ей когда-то мужчиной оскорбление… «Не все ли равно, какой мужчина заплатит за надругательство надо мной? Почему б и не сам царь? Как просто, подумай только, один жест, одно движение, и ты в сонме знаменитостей, гениев, великих людей, спасителей человечества».

Видите, еще за 80 лет до явления термина «пиар» Аполлинария ухватила суть: все равно на ком сорвать старую обиду, но — если на царе, то ты еще и прославишься! Английский термин marked people — дословно «маркированные люди», пиарщики — используют, обозначая категорию людей, отмеченных обществом и рынком. Войдя в отношения с marked people, можно и самой стать marked people, как Вера Засулич, Марк Чэпмен (убийца Леннона).

Есть один индикатор, который говорит о том, что 100 лет назад общество более стремилось к потрясениям, чем сегодня. Статистика зафиксировала волну самоубийств молодежи начала ХХ века. Бехтерев объяснял ее как социальную болезнь, связанную с процессами модернизации общества, силой примера, общим пессимистическим настроением умов: «В молодом поколении растерянность, подавленность, ослабление воли к жизни, гнетущее одиночество… Бывают в истории такие периоды, когда разочаровываться жизнью становится особенно легко и удобно, а может быть, и модно».

Сейчас такой моды, по-моему, нет.

Рафаэль Арсланов: По-моему, в целом недовольство народа росло помимо интеллигенции. И Первая, и Февральская революции в своей основе стали следствием социальных и культурных издержек ускоренной модернизации, начатой еще в 1861 г. Свою роль играла и политика власти, традиционно прибегавшей к репрессивным методам успокоения общества (например, «кровавое воскресенье»). Февральский взрыв был вызван тяжелейшими последствиями мировой войны, дискредитацией власти в глазах народа. Этому, безусловно, помогла либеральная пресса, разоблачавшая политику верхов, «погрязших в распутинщине», в то время как «народ проливал кровь в окопах». Но в целом Февральская революция стала неожиданностью для либералов, притом во многом неприятной, ибо они вынуждены были плестись в хвосте событий, так и не сумев повести народ за собой, увлечь его либеральными ценностями. К тому же, оставаясь истинными патриотами, либералы, получив власть, выступили за продолжение войны. Вот почему радикалы-большевики с их простыми и понятными народу лозунгами («Мир хижинам, война дворцам», «Вся власть советам», «Земля крестьянам» и пр.) в конечном счете и встали во главе протестного движения, сумев свергнуть демократическое Временное правительство.

Сегодня другая интеллигенция, она слишком оторвана от реальности, от требований и интересов народа (лишь во время последнего Марша миллионов, в котором активное участие приняли левые силы, прозвучали социальные лозунги), вот почему повторение февральского сценария маловероятно. Взять власть, даже на время, она не сможет.

— Какие ошибки допустила власть в 1905-м и 1917-м и не повторяет ли их современная российская власть?

Рафаэль Арсланов: Основная ошибка власти начала ХХ в. — самонадеянность, вера в то, что ей обеспечена поддержка большинства. Вера в царя, пошатнувшаяся в годы Первой революции, стала рушиться в сознании крестьянского большинства в результате проведения столыпинской реформы. Она нарушила основной принцип, придающей сакральность власти в глазах народа, — «равнять всех», то есть сохранять справедливость и равенство хотя бы в крестьянской среде. Ломая общину и создавая слой частных собственников, власть эту веру подорвала. Кстати, как и «шоковая терапия», и приватизация начала 1990-х, развенчавшая в глазах народа демократов, дискредитировавшая либеральные ценности, под знаменем которых интеллигенция свергала диктатуру КПСС. Для многих современная партия власти остается защитницей тех, кто «ограбил народ в ходе «прихватизации».

Современной власти следует прежде всего учесть, что лишь проведение политики социальной справедливости (а в наши дни это не равенство имуществ, а создание равных возможностей для всех, реальное соблюдение принципа равенства перед законом, порядочность и скромность самих представителей правящей элиты) может обеспечить поддержку большинства, создать условия для восприятия и распространения идеи свободы личности, а в итоге — модернизации страны.

Необходимо помнить и то, что выявлению уродливых черт, а в итоге своей десакрализации, власть начала ХХ в. была во многом обязана либеральной печати. Ныне Интернет не только высвечивает все промахи правящей верхушки, но и формирует определенное, чаще всего критическое отношение к ней. Забота о чистоте своего мундира, включающая и решительную борьбу с коррупцией, очищение своих рядов, активное сотрудничество с обществом, полная и честная репрезентация своих шагов должны стать важнейшими задачами власти.

Игорь Шумейко: Гиря земельного вопроса оставалась висеть и, как в часах-ходиках, дошла до полу. Население империи в 1857 г. — 59,2 млн, а к революциям — 150 миллионов человек. Но в ХIХ веке в отличие от ХVII и ХVIII вв. присоединялись земли уже заселенные, прирост урожайности был ничтожен в сравнении с демографическим взрывом. Это объективный фон. Если кратко о «субъективных факторах», то Россию погубил контраст: после лучшего в истории царя, Александра Третьего (тут я спрячусь, чтоб меня не видно было, за оценку Дмитрия Менделеева, не только великого химика, но и экономиста, администратора), — сразу худший, Николай Второй. Уточню только, что из Николаева царствования надо вычесть лет 7–8, пока работала команда его великого отца с Сергеем Витте, а мать долбила ему: «Не трогай министров отца».

Но рано или поздно царское самолюбие сделало свое гиблое дело. Винную монополию (24% бюджета), финансовую реформу (конвертируемый рубль) он им еще провести дал, Транссиб позволил достроить, а дальше — все. Его «безобразовская шайка» (термин не мой, он уже сто лет в обращении), корейская авантюра — японская война, его Горемыкины, Штюрмеры… Сейчас об этом трудновато говорить, когда во многих высоких кабинетах висит портрет грустного мужчины в полковничьем мундире, но если уж про ошибки, то это Николай Второй — гигантская ошибка начала ХХ века.

Не повторяет ли ошибок Николая и Временного правительства нынешняя власть? Нет. Ее действия диаметрально противоположны тому, что делалось тогда. В 1917 году «временный министр» князь Львов ликвидировал все старое местное управление, уповая на выборы: «…А назначать никого не будем. На местах выберут. Такие вопросы должны разрешаться не из центра, а самим населением. Будущее принадлежит народу, выявившему в эти исторические дни свой гений. Какое великое счастье жить в эти великие дни!» Он просчитался, волна народного гнева смела и его.

Нынешняя же власть скорее проигнорирует «народный гений», чем будет им так наивно восторгаться. А что опаснее: наив или цинизм правителя? По-моему, вся сумма нашей истории говорит, что первое. Тем более что случаются ведь у нас и горбачевы, наивные… аж до цинизма.

Лидер партии октябристов Гучков признался нач. штаба Алексееву, с которым они вместе «отрекали царя»: «Мы-то воображали себя правительством, что будет работать по-прежнему за каменной оградой монархии». Вот чего точно нет у нынешних власть имущих, так это наивности и веры в народ. Они рассуждают так: пусть возмущаются на Болотной «циничной рокировкой в тандеме». Мы никого не спрашиваем, но при этом стопроцентно полагаемся на свои силы.

— Насколько большой была роль иностранного влияния на протест в начале ХХ и начале XXI века? Или, напротив, больше вреда приносит шпиономания?

Рафаэль Арсланов: Если оно и было, то скорее мировоззренческое, хотя консерваторы и тогда и сегодня ищут во всех наших бедах и в деятельности оппозиции «руку Запада». В начале ХХ в. — английскую, затем германскую, сегодня — американскую. Правда, волна шпиономании действительно охватила страну в годы Первой мировой войны (дело полковника Мясоедова, слухи о сотрудничестве императрицы Александры Федоровны, а затем лидеров большевиков с германским штабом).

Сегодня охранители представляют себе суть политического противостояния как конфликт идей, заимствованных у Запада, и нашей исторической исконной традиции. Победа же первого воспринимается как угроза национальной идентичности. Но это давний внутренний конфликт, периодически обостряющийся (борьба западников и славянофилов, либералов и охранителей). Внешние силы могут играть в нем роль, но не способны его вызвать.

Вместе с тем исторический пессимизм современных либералов порождает, с одной стороны, стремление части интеллигенции покинуть «эту страну», а с другой — определенные надежды на внешние силы или экономические законы, которые помимо воли самого населения приведут к торжеству рынка и индивидуальной свободы.

Вот и идет поиск немцев-штольцев — варягов, единственно, по их мнению, способных стать поводырями этого «больного общества».

Игорь Шумейко: Деньги, выделенные на наши революции японцами в 1905 году и немцами в 1917-м, можно толковать как спецоперации в тылу врага в период военных действий. Осуждение этих траншей напоминает правила: если наш, то «разведчик», а если их, то «шпион». Другое дело, что, допустим, найдись у России лишних сто миллионов золотом в 1905-м для встречной революционной работы в Японии — их все равно просто НЕКОМУ было бы вручить! Там была монолитность, сплоченность вокруг императора.

Сегодня власть провела стандартизацию процедуры получения нашими НКО западных денег. Эти стандарты стали весьма похожими на западные, но вызвали протесты. Проблема в том, что борьбе с иностранным влиянием эти стандарты не помогут. Это как горбачевская антиалкогольная кампания, которая привела только к победе над легальной водкой и усилила позиции самогонщиков.

Сегодня проводником западной политики в России становятся не те пособия, гранты, что приходят с Запада в страну, а те миллиарды, что уходят от нас на Запад. «Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Евангелие).

Здесь я прерву исторический экскурс практическим предложением. Я предлагаю заключить властям и оппозиции «парашютный пакт». В гражданской авиации пассажирам не дают парашютов. Понятно почему: 300 человек в случае чего из лайнера все равно не выпрыгнут. Но — представьте! — и пилотам-бортмеханикам тоже парашютов не выдают! И от того взаимное доверие на борту, ответственность как-то растут, по-моему.

Условия «парашютного пакта» власти и оппозиции просты: на 15 лет верхний эшелон власти вместе с семействами сдает загранпаспорта. И не может получить новые. Загранкомандировки — по разовым документам. Бороться с зарубежными счетами бесполезно. Как известно, еще Алексашка Меньшиков держал свои (коррупционные) деньги в лондонском банке, немало тем огорчая царя Петра. Если мы отбираем у представителей власти возможность выезда, то привлекательность загрансчетов увянет.

Но и вожди оппозиции попадают под то же ограничение — сдают загранпаспорта. Взамен власть дает им доступ к эфиру и разрешает проводить митинги протеста хоть на Красной площади, хоть в Кремле возле Царь-колокола. Скажете: абсурд — митинг в Кремле! А ведь 600 лет там народ собирался, и абсурдом считалось бы то, что высшие силовики, генералы имеют заграничные бизнесы.

 

Беседовали Михаил Зубов, Константин Смирнов

mk.ru


 

Добавить комментарий