Виктор Ерофеев: Сценарии развития российской культуры: каноны и апокрифы


Гость очередной встречи в рамках цикла «Важнее, чем политика» – русский прозаик, филолог, журналист, радио- и телеведущий Виктор Ерофеев – один из самых переводимых на иностранные языки отечественных писателей, автор нескольких знаковых для развития русской словесности книг («Русская красавица», «Жизнь с идиотом»).десятилетие заняла центральное место в жизни Виктора Владимировича Ерофеева.

Виктор Ерофеев

Меня очень заинтересовала сама идея делать семинары, делать встречи по теме «Важнее, чем политика», потому что в последнее время у нас возник в обществе такой перекос в сторону человека социального, человека политического, человека экономического, человека дневных мыслей. Однако одна из тех статей, которые действительно мне были очень важны в жизни, это статья о Льве Шестове, которую я написал еще в середине 1970-х годов.

Шестов писал большинство своих книг в начале ХХ века, когда ситуация в России была в какой-то степени похожа на ту, что мы имеем последние два года. То есть с одной стороны развивалось сильное протестное движение, революционное движение, а с другой стороны в России был «Серебряный век», который тоже, естественно, был отчасти протестным движением, но эта часть протестного движения была протестом против духовного окостенения.

Странно подумать, что после «Золотого века» в русской литературе, после всего того, что у нас было, возникло окостенение. Однако, действительно возникло. Мы в XIX веке воспринимали литературу тоже как таран против тиранов, то есть литература была тираноборческой. Для того чтобы сделать хороший инструмент для тираноборчества, необходимо было высоко поднять человека, необходимо было создать гуманистический портрет человека, ибо если человек сам по себе склонен к злу и насилию, то зачем ему освобождать, зачем давать ему свет для революционной перспективы? Таким образом, идеология русской литературы была в основном гуманистической, и главной философией русской литературы была философия надежды, что завтра будет лучше, чем сегодня.

Любопытно, что это не часто целиком и полностью входило в тексты литературы, которые были глубже и интереснее этой идеологии. Но отстаивание этой идеологии привело нашу страну к чрезвычайно дурным последствиям. Василий Васильевич Розанов (еще один замечательный русский философ, о котором я тоже писал в небольшой работе «Розанов против Гоголя»), умирая, буквально на смертном одре говорил о том, что из всех составляющих русскую революцию, это он говорил уже в 1918 году, нет ни одной не литературного содержания. Идея очень глубокая, хотя кажется спорной. То есть русская литература подготовила русскую революцию в самом радикальном виде: сместить все старое и на этом построить новое.

Шестов же и некоторые другие русские философы начала века думали о том, что русская литература скорее похожа на раненую тигрицу, — это мысль Шестова. Она полна ран, ее пробили, но она, истекая кровью, делает вид и показывает своим детенышам, что с ней все в порядке. То есть антропологическая модель русской культуры XIX века действительно была чрезвычайно оптимистической. Все беды валили на плохой строй, все несчастья выносили из избы человеческого сознания. Мы развили в себе страшную болезнь борьбы с внешним злом, игнорируя внутреннее зло. Этот момент тоже страшно болезненно отразился на нашем сознании в ХХ веке. Когда пришел коммунизм, мы уже валили все беды на коммунизм. При царизме для реакционно-консервативного лагеря виноваты были поляки и студенты, отчасти евреи. Для революционного лагеря виноваты были, естественно, правительство, царь, «Черная сотня» и многое, многое другое. Но никто не задумался серьезно над тем, что проблема, которая стоит перед Россией, это проблема незрелости, недооформленности человеческой личности.

Французский посол в России в феврале 1917 года писал о том, что личность в России как плод: не успеет созреть, а уже гниет. Это жуткое обвинение, но в то же время мы должны вдуматься в эти слова. Мы никогда не созрели окончательно в качестве российских личностей. Нам всегда чего-то не доставало, и мы всегда говорили о том, что, пожалуй, тут лучше всего сказал Тургенев. Базаров в черновиках (в финальном тексте романа этого нет) «Отцов и детей» произносит абсолютно точный эпиграф ко всей русской культуре XIX века. Он говорит: «Человек хорош. Обстоятельства плохи». Тем самым он в двух коротких предложениях дает сущность всей той борьбы, которая происходила у нас в обществе в XIX веке: нужно поменять обстоятельства. Одни хотели в одну сторону поменять, другие — в другую сторону. Антропологическое исследование было всегда очень, очень поверхностным, я имею в виду, в культурном смысле.

Конечно, тексты Толстого, романы Достоевского были гораздо глубже. И Достоевский много видел. Он говорил в «Дневнике писателя», что зло залегает в человеке глубже, чем это думают лекаря-социалисты. И, тем не менее, даже в Достоевском идея того, что добро онтологично злу, все-таки прослеживается. И этот момент сыграл со всеми нами злую шутку. Мы все время боролись за изменение обстоятельств. Мы смотрели на общество гораздо более жестким и анализирующим взглядом, чем на самих себя. Мы, и уж конечно, русская критика более, чем русская литература, вообще поднимала на щит идею освобождения. Мы освободились таким образом, что превратились в еще больших рабов. Но когда пришел коммунизм, опять человек был хорош, обстоятельства плохи. Во всем винили коммунизм. Коммунизм ушел, мы стали винить переходную пору. Нашли врагов в отдельных деятелях 1990-х годов и все свалили на них и т.д. Сейчас мы виним одного человека, которого вы все знаете, и тоже сваливаем все грехи на это.

Беда заключается в том, что в русской культуре недостаточно сформировалась система отношения к внутреннему человеческому злу, к внутренней проблеме человека. Обстоятельства плохи, хорош человек, но почему хороший человек сделал эти плохие обстоятельства? Такой простой вопрос почему-то нечасто, а можно сказать, практически никогда, не приходил в голову интеллигенции, а русская литература отвечала на него и все равно его табуировала, как будто читатель, как будто русское общество были тяжело больным человеком, которому нельзя было сообщить всю правду. Это не значит, что человек плох и обстоятельства плохи. Это значит, что с фантастическим представлением о человеке очень трудно произвести любое социальное действие. Оно будет искажено в процессе его совершения и уж тем более в процессе его результата.

Еще Федор Сологуб, автор «Мелкого беса», говорил о том, что признал бы большевистскую революцию, но она же не изменила человеческую натуру. Поработав с человеческой природой, работая с тем, какое сложное и противоречивое существо человек, можно было чего-то добиться. Но эта работа не проводилась. Она не была поставлена в центр нашей культуры, она сдвинулась немного. Иностранцы очень любят русскую культуру и очень любят русскую литературу «Золотого века». Это как бы подпитка им к тому, что они имеют в западной культуре. Это как десерт, если они потребляют и первое, и второе, достаточно острые блюда, то на десерт они в конце концов получают в основном русскую литературу оптимистического содержания. Даже при том, что она истекает слезами и часто кровью, она все равно в отношении человека имеет очень важный гуманистический момент. Он нужен при плохом режиме. При плохом режиме люди объединяются, берутся за руки и говорят о том, что они прекрасные. Да, но поскольку Россия проходит все время через дождь плохих режимов, над ней всегда стоит завеса восточной деспотии, мы все время теряем возможность сами себя увидеть. Нас государственная Россия слишком загипнотизировала. До нас ночные мысли не доходят. И мы поэтому и не созреваем. Понимаете, мы бросаемся в ненависть, мы бросаемся в противодействие, сами не понимая, что же, в конечном счете, мы хотим.

Я действительно воспитался каким-то образом, литературная судьба меня поставила так, об этом говорил Дмитрий, что мне пришлось буквально мальчишкой написать несколько статей и чудом их провести через цензуру, которая как раз ставила вопросы, на которые мне дальше все больше и больше было интересно отвечать. Моя первая статья была о маркизе де Саде. «Маркиз де Сад. Садизм и ХХ век» напечатана в 1973 году, когда даже в журнале вообще не знали, что маркиз де Сад — это реальная фигура, знали только, что есть садизм. Но вы знаете, когда я увидел, что «Маркиз де Сад» — это такой воспаленный аппендикс века Просвещения, который указал на то, что если дать человеку безнаказанность, в нем произойдут страшные изменения тотального характера. Поэтому маркиз мне указал дорогу в поисках того, что такое внутреннее зло, откуда оно произрастает, как его можно ограничить, как его можно лимитировать, какими средствами можно ему противодействовать. Оно возникает всегда, в любом даже более или менее приличном обществе.

Мы сейчас видим в Европе огромное количество именно духовных и душевных проблем. То есть все время, как у гидры, вырастают новые головы, и все время надо решать новые проблемы. Но бюрократическими методами Европейского Союза нельзя решать антропологические проблемы. Они тоже имеют какие-то свои серьезные провинности перед философией и антропологией. А мы просто находимся в совершенно другом измерении. И после истории, которая нас все время вычищала, вычищала от лучшего генофонда, сами знаете, убили, уничтожили лучших представителей аристократии, буржуазии, рабочего класса, военных, крестьян, интеллигенции, — с чем мы остались? Мы остались и мы тянемся к тому, из-за чего их уничтожили, то есть мы тянемся к той культуре, которая способствовала этому разрушению. Понимаете, это важнее политики на самом деле. Это важнее политики, это важнее экономики, финансового кризиса, который переживает или не переживает страна и мир.

Мы всегда все кризисы переживаем, и в этом нет ничего удивительного. Но пока мы не обратим внимания на то, что такое человек, мы никогда не решим вопрос, как спасти Россию, спасти человека. Потому что мы будем спасать фантастическую Россию, и мы будем спасать фантастического, нереального, вымышленного, хотя может быть, и очень проникновенного человека. Мы с этим невымышленным человеком сталкивались весь ХХ век. И все равно, когда умер Сталин, и началась оттепель, мы говорили, что человек хорош, обстоятельства плохи. Это была линия «Нового мира», который мы читали от корки до корки, и про это говорили. Это была линия Солженицына. И только, может быть, Шаламов сказал прямо противоположное, но мы и Шаламова в гуманисты записали. Мы всех записывали. Как только человек приобретает какое-то культурное значение, мы стремимся найти в нем гуманистические моменты.

Я не против гуманистических подходов в человеке. Мне кажется, что самый главный гуманистический подход к человеку — это понять то, чем он является и кем он является у определенной нации и у определенного народа. Этого не сделала русская история, не поставлен вопрос. И когда с этим сталкиваешься, превращаешься в скандального писателя, который перед вами сидит. Потому что за «Энциклопедию русской души» меня уже дважды тянули в тюрьму. Совсем недавно это происходило, причем второй раз меня тянули в тюрьму мои коллеги-филологи из МГУ. Филологический факультет написал такой большой донос, развернутый: «Мы предлагаем запретить эти книги и открыть уголовное дело». Понимаете, о чем речь? О том, что был написан роман «Энциклопедия русской души», где примерно эти проблемы, о которых я сейчас говорю, были поставлены.

«Русская красавица» — и тоже было 200 рецензий. В 1990 году в России появилось 200 рецензий, и все отрицательные. Вы себе можете представить 200 отрицательных взбешенных рецензий? Одна только положительная в «MoscowNews», которую написал французский профессор из Сорбонны, и все. Видите, получается, что там тоже ставилась проблема внутреннего зла человека. Там ставилась вообще проблема исчезновения романа, не смерти его, а исчезновения из культуры, что, кстати, и дальше продолжается. Нам нужны ответы на вопросы: ты либерален или не либерален, ты с кем, ты что делаешь?

Я сейчас ехал к вам, один мой ближайший друг мне позвонил и недоуменно сказал, что я в августе напечатал в «Литературной газете» рецензию на книгу Мединского «Стена». И я доложен был оправдываться. Мединский тогда не был министром культуры, он меня попросил, я написал отрицательную рецензию. Нет, я все равно не должен был этого делать. То есть, понимаете, мы поражены неприятием другой точки зрения, какой бы она не была, а если есть неприятие, то естественно возникают те барьеры, которые, в конце концов, приводят к разрушению.

У нас есть целая проблема, связанная с ценностями. Это, наверное, главное, что я старался сделать, когда приглашал Дмитрия к себе на «Апокриф», который, наверное, из-за этого и закрыли. Из-за того, что я поставил задачей собрать те ценности национальные, человеческие, общечеловеческие, которые были у нас в стране уничтожены два раза за последний век. У нас органические ценности — плохие, хорошие, какие угодно — рухнули в 1917 году. Они были абсолютно уничтожены. Возникло совершенно другое представление аксиологии. И второй раз они рухнули около 1991 года. Тоже хорошие и плохие, неважно в данном случае, но они держали человека в определенных ориентирах. И держали и советского человека, и антисоветского, и диссидента, и либерала, и националиста и все прочее, они тоже рухнули. Мы сейчас представляем собой людей, которые держат как бы мешочек тех ценностей, которые они сумели найти в этом мире разрушенных ценностей. И у нас у каждого свой мешочек ценностей.

Поскольку эта задача не ставилась в современной русской культуре, а уж тем более, русским государством, то каждый набрал то количество ценностей и тех ценностей, которые ему попались под руку случайно или не случайно, и он их держит. И разрозненность наша настолько велика, что нет ни одного общего мешочка этой ценности. Тут есть и патриотические ценности, и имперские ценности, и советские ценности, и православные ценности, и либеральные ценности, потому что вся наша культура строилась на основе либеральных ценностей, о чем почему-то сегодня категорически все забывают. И вот сюда же включаются и европейские ценности, сюда же включаются ценности архаические, очень важные для нас всех, потому что мы не вышли из архаического народа даже по щиколотку. Приезжайте в провинцию: Вам там все расскажут про сглаз, про черных кошек, даже из Москвы не надо уезжать. Мы опутаны этой мифологией.

Понимаете, мы стоим с этим мешочком и не можем договориться. Например, у Бака 83% либеральных ценностей, а у меня 85 — и уже это начинает какой-то зазор. А вот у Евгения, допустим, 90, но зато у меня патриотизма, может быть, меньше, потому что я считаю его по-другому, а здесь больше. Или имперства у меня больше, допустим, и каждый наш разговор начинается сначала. Чем знаменит русский разговор на кухне? В выпивке или не в выпивке, мы как будто открываем заново мир, мы начинаем, как говорили раньше, от яйца. У нас нет движения мысли, мы все время начинаем говорить одно и то же, у нас нет проработки мысли. А почему? Да потому, что надо притереться сначала этими ценностями, опознать своего и чужого, и только после этого начать разговаривать. Но пока мы притираемся этими ценностями, проходит ночь уже, надо идти на работу или ложиться спать.

У нас не происходит вообще движения мысли. У нас все пробуксовывает: так, ты инстинктивный империалист? — Хорошо, я тоже. — Но у тебя столько-то процентов? — Нет, надо Чечню отдать. — Как так — отдать, а где гуманизм?

Потом через неделю собрались и опять ровно об этом. Нет никакого движения. Это нас накрывает просто с головой, движения мысли не существует. Мы как будто считаем, что мы договоримся, мы восхваляем наши кухонные беседы. Мы считаем, что у нас есть какое-то понимание. У нас этого понимания нет, потому что нет общих ценностей.

Есть еще что-то похожее, назревает где-то в Москве. Ну, поезжайте во Владимир, вам там покажут, у них совершенно другие мешочки… Приезжайте на Дальний Восток. Я был в этом году в Калининграде. На Курской косе мы отдыхали с дочкой и с женой, потом в Горном Алтае, были, что называется, не только на Алтайской, но и на Северо-Алтайской, русской стороне. И единственное, что нас объединяет, знаете, что? Нас объединяет хамство, бытовое хамство. Это поразительная грубость, просто вопиющая. Вот это у нас мешочки заложено. Откуда эта грубость, вы, наверное догадываетесь. Но это грубость, которая совершенно фатально сражается. Если ты куда-нибудь ненадолго выехал, то потом возвращаешься и вдруг думаешь: почему на меня так лают, я ничего плохого не сделал? А когда ты властен и можешь человеку что-то сказать, он говорит: «Да я же подневольный человек». То есть из хама вылезает раб, а потом этот раб опять превращается в хама. Вот такая у нас история.

Пока мы не поставим вопрос о разбитых ценностях как национальную проблему, во-первых, мы никогда не найдем никакой национальной идеи… Кроме того, пока мы ее не найдем, мы просто даже не договоримся о тех мероприятиях, которые надо проделать с той и с другой властью, потому что власть будет себя защищать. Не только народ достоин своего правительства, но и правительство достойно своего народа: зачастую это оправдание власти постоянно проскальзывает.

Правда, надо сказать, что некоторые представители власти разочаровались во власти. То есть получается, что теперь уже виноваты все. Раньше был виноват народ с плохим генофондом, раньше была продажная либеральная интеллигенция, а теперь и власть накрывается, потому что она только все под себя гребет, и все получается совершенно, прямо скажем, не эстетично. Поэтому передачу «Апокриф», как вы знаете, закрыли в прошлом году, закрыли, потому что раскусили. Десять лет мы каждый раз бились за эти контракты, чтобы продолжать делать сетку. Каждый раз мы были врагами канала «Культура» просто за то, что делали «Апокриф», который, надо сказать, смотрели в разных странах мира, потому что мы по тарелке его показывали.

Я сейчас был в Западной Украине. Уж там достаточно много русофобов в городе Дрогобыче, где каждая улица называется Степаном Бандерой: там Степана Бандеры первая улица, Степана Бандеры десятая улица и т.д., другого нет, и то там подходила интеллигенция из университета и говорила с акцентом: «Мы смотрели вашу передачу с благоговением». Понимаете, вот это благоговение они теперь растрачивают на Бандеру, а не на собирание какой-то общей ценности в постсоветском пространстве. То есть получается, что и это уже было, раздраженная политика.

Я постараюсь сделать на другом канале продолжение «Апокрифа», я над этим работаю. Я постараюсь сделать так же и радиопередачу, потому что и радиопередача столкнулась с другими проблемами. Но я хочу сказать вот что: необходимо ставить вопрос о внутреннем зле в человеке, я не говорю уж о том, чтобы соединить их душу, она черна; но есть определенные углы, есть определенные комнаты, если так можно выразиться, души, в которые надо, в общем, заглядывать и проветривать. Наша власть, которая имеет безнаказанность, как раз доказывает правоту маркиза де Сада в самых разных вариантах.

Я эти мысли, которые важнее, чем политика, по сегодняшней нашей концепции, конечно же, не могу держать при себе. Я только что выпустил новый роман, самый длинный роман, который я написал в своей жизни, он называется «Акимуды». Собственно этот роман о том, о чем я сейчас говорил. Самое короткое определение, которое я могу дать, это пародия на «Мастера и Маргариту». У меня к «Мастеру и Маргарите» есть немало серьезных вопросов. И я, решая эти вопросы, решил ответить этой книгой на «Мастера и Маргариту». Мне показалось, что когда Воланд приезжает в Москву в 1930 годы и занимается женским бельем и прочими фанабериями, Апокалипсис, который там был, он каким-то образом растворяется, несмотря на то, что уж он-то как никто другой видел, что происходит в Москве тридцатых годов. В наше время есть свой собственный Апокалипсис, это Апокалипсис, который называется уничтожением страны. Это не тридцатые кровавые годы, но Россия просто уничтожается из-за того, что нет ценностей, и мы видим эту деградацию постоянно.

liberal.ru

Добавить комментарий