Зло и демонизм в произведениях Н.В. Гоголя и Ф.М. Достоевского


П.Е. Матвеев

В рассказе шедевре «Шинель» Н.В. Гоголь мастерски изобразил диалектику грехопадения души. Жуть этого рассказа от тех разновидностей зла, которые вдруг приоткрываются за поступками и судьбами самого маленького, мелкого человечка Акакия Акакиевича, столь мелкого, что его и жалеть почти нельзя, и остаётся от общения с ним лишь чувство стыда, чем может быть «образ и подобие Бога», и тоска, тоска. Гоголь мастерки показывает, как происходит грехопадение человека через прельщение незначительной пошлой идеей – идеей «новой шинели», как эта мелочь, завладевая живой душой, делает её «мёртвой», а живого человека превращает в призрак, фантом. Гоголь основывался при этом и на святоотеческом опыте духовной жизни.

Но если рабство перед идеей о материальной вещи и перед самой вещью мертвит отдельную личность, приводит её к катастрофе, то почему подобное не может случиться и с самим обществом, с Россией? — И Гоголь понимал, что это может случиться, и что, собственно, уже происходит демонизация России. Вот чего он испугался, вот чему ужаснулся! Мёртвой предстаёт вся та атмосфера казёнщины, канцелярщины, которая порождает и терпит издевательства над бедным маленьким человеком. «Оставьте меня! Зачем вы меня мучаете!»

Чертовщина живёт не только в столице, является не только на Невском, но расползлась и по уездным городкам. Ведь только это и может породить фантасмагорию, когда такие пошлые, ничтожные люди как Хлестаков или Чичиков утверждаются как генералиссимусы, Бонапарты, и будут править как генералиссимусы. Задолго до советской власти и генералиссимуса Сталина Гоголь поставит правильный диагноз общей социальной и индивидуальной болезни в России и постарается предупредить сограждан. Но чертовщина в том и заключается, что и это предупреждение поймут превратно, — большинство станет считать, что всё дело в определённых социальных отношениях, а не в душах и в трансцендентной сущности этой болезни, и вместо развития истинной религиозности, без которой невозможно победить трансцендентное зло, — будут насаждать атеизм.

Гоголь увидел, и, думается, это не могло не потрясти его, что мерзость и запустение есть и в православной церкви. Уже в повести «Вий» чертовщина проникает в церковь. Крик души, изложение своего православного мировоззрения, искренняя и бескорыстная помощь своим согражданам от человека, которому дано было чувствовать, видеть нечто большее, чем другим, «Выбранные места из переписки с друзьями», будут поняты превратно. Талантливейший критик В.Г. Белинский напишет пасквиль, обвинив Гоголя в мракобесии, в желании стать воспитателем наследников престола. Некоторые церковнослужители, понимание которых, думается, было важно для Гоголя, увидят в этом произведении лишь душевность, а не духовность, отметят путаницу основных идей, тщеславие и желание поучать всех.

Пошлость, тривиальность, мрак, — вот что стоят за демонизмом, чертовщиной. Но почему мы и сейчас тоскуем, стыдимся чего-то, читая правдивые описания гениального писателя? А потому, что мы и в своей душе, и в действительности, окружающей нас, обнаруживаем эти черты, которые имеют трансцендентный и трансцендентальный характер. Однако чертовщина внушала Гоголю и истинный ужас, который он пытался победить смехом. Но иногда этот страх прорывался, и тогда возникали такие произведения, как «Вий», «Страшная месть», «Портрет художника». Чем может страшить пошлость, серость? Тем, что за ней видится страшная, мёртвая, железная, как у Вия, личина чёрта, олицетворённого зла. Почему страшно смотреть на чёрта? Почему нельзя общаться с ним неопытной душе? Потому что мы увидим в нём свои собственные, действительные или возможные характериситки зла, которые могут при обращении на них внимания, — прилога, а затем сочетания, сложения по пр. Нилу Сорскому, — пленить и привести к гибели нашу душу. И в нашей душе может не хватить сил противостоять своей собственной гибели, — вот чего боится наша душа, вот от чего она трепещет, встречаясь с чертовщиной. А гибелью, омертвением души предстают и невоздержанность, и блуд, и печаль, и уныние, и гнев, и тщеславие, и гордость, и творческое бесплодие.

Гоголь понимал, что нельзя смотреть на чёрта, и всё же он посмотрел. И попытался через смех победить себя, сублимироваться от собственных мёртвых черт, наделяя ими своих героев. Но тем самым он нёс зло другим людям, создавая для них возможность увидеть то, на что смотреть без тяжких духовных последствий нельзя. «Стонет весь умирающий состав мой, чуя исполинские возрастанья и плоды, которых семена мы сеяли в жизни, не прозревая и не слыша, какие страшилища от них подымутся!».

Гоголь не захотел дольше жить по законам греховного мира, общества, тела и души. И хватило духовных сил уйти из мира. И Бог смилостивился над страдальцем, и взял его от зла и греха. На могильном камне Н.В. Гоголя написано: «И горьким словом моим посмеюся». Это слова пророка Иеремии. Гоголь оставил людям, и прежде всего своим соплеменникам, следующий завет: «Будьте не мёртвые, а живые души. Нет другой двери, кроме указанной Иисусом Христом, и всяк прелазай иначе, есть тать и разбойник».

Ф.М. Достоевский продолжил тему бесовщины. В наибольшей степени ему удалось проанализировать нравственный грех, субъективное зло, которое открывается в человеке как его «подполье». «Идёт великая битва Бога с дьяволом, и поле этой битвы – сердца людей». И можно согласиться с А. Менем, что Достоевский заставил «просвещенный» атеистически мир вздрогнуть и отнестись серьёзно к тому учению о человеке, которое утверждалось в патристике.

Ф.М. Достоевский, как и Н.В. Гоголь, был честен в изображении чёрта, который является его герою И. Карамазову не как романтический демон, а как пошлая карикатура его собственной личности, его собственной пошлости. «Только всё скверные мои мысли берёшь, а главное – глупые, — заявляет Иван Карамазов чёрту, явившемуся к нему в кошмаре. – Ты глуп и пошел. Ты ужасно глуп. Нет, я тебя не вынесу!»

И бесы, вольно шастающие по России, и пытающиеся поставить себя выше добра и зла, так что убийство для них старухи есть лишь критерий собственной исключительности, это уже серьёзно. И нельзя согласиться с М. Бахтиным, что Ф.М. Достоевский, создав полифонический роман, не предложил единой точки отсчёта добра и зла, единого общезначимого критерия добра. Как в теории относительности Эйнштейна, при всей относительности пространства и времени, есть одна постоянная величина, которая, собственно, и определяет всё, – и эта величина — постоянная скорость света – абсолютно не зависит от движения, так и в морали, по Ф.М. Достоевскому, есть инвариантная величина, моральный Абсолют – жизнь и учение Иисуса Христа, – которая в сфере добра и зла также решает всё.

И не прав был Ницше, посчитавший, что Достоевский разгадал тайну Христа, признав его идиотом, что выразил иносказательно через заглавие одного из своих романов. Напротив, Ф.М. Достоевский благоговел перед Христом, с Евангелием он ушёл на каторгу, и с Евангелием на груди умер. Если нет Бога, нет бессмертия, тогда всё бессмысленно, абсурдно, и тогда всё позволено, и нельзя будет удержать человека, убедить его поступиться своими эгоистическими интересами. «Широк, слишком широк человек».

 

П.Е. МАТВЕЕВ, МОРАЛЬНЫЕ ЦЕННОСТИ

do.gendocs.ru

Добавить комментарий