Фабрикация обвинений в ритуальных убийствах и преследование религиозных меньшинств в СССР и России


Александр Панченко

На рубеже 1950—1960-х годов в Советском Союзе началась очередная атеистическая кампания. Ее основной мишенью были не институциональные религиозные структуры, а неформальные практики и сообщества — от культов местных святынь и деревенских «престольных праздников» до нелегальных «сектантских групп».

Антисектантская часть кампании подразумевала специальное преследование религиозных сообществ, признанных «вредными» и «изуверскими». Правда, речь теперь шла уже не о хлыстах и скопцах, а о совсем других движениях — «истинно-православных христианах», в отличие от официальной церкви, не признававших коммунистическую власть, свидетелях Иеговы, евангельских христианах-пятидесятниках и некоторых других. Пятидесятников, впрочем, роднили с последователями христовщины особенности религиозных практик и верований: и те и другие исповедовали экстатические «религии Святого Духа», основанные на персональной интериоризации священных сил — божественных дарах говорения на неизвестных языках, исцеления и пророчества. Главный признак крещения Духом Святым в пятидесятничестве — глоссолалия, помещаемая, таким образом, в центр религиозной практики.

В 1960 году появился новый Уголовный кодекс РСФСР, и в него была специально включена «антисектантская» статья (№ 227), ориентированная, в частности, именно на пятидесятников. Ее формулировка — в полном соответствии с духом хрущевской антирелигиозной кампании — имела «медицинский характер» и подразумевала преследование за «причинение вреда здоровью»: «Создание группы, деятельность которой, проводимая под предлогом проповедования религиозных вероучений, сопряжена с причинением вреда здоровью граждан или половой распущенностью, а равно руководство такой группой или вовлечение в нее несовершеннолетних — наказывается лишением свободы на срок до пяти лет со ссылкой или без таковой, с конфискацией имущества или без таковой»)».

Через год Советом министров СССР была принята «Инструкция по применению законодательства о культах», официально объявлявшая пятидесятников «антигосударственной», «изуверской» и не подлежащей легализации «сектой»: «Не подлежат регистрации религиозные общества и группы верующих, принадлежащие к сектам, вероучение и характер деятельности которых носит антигосударственный и изуверский характер: иеговисты, пятидесятники, истинно-православные христиане, истинно-православная церковь, адвентисты-реформисты, мурашковцы и т. п.»[17].

Наконец, 4 мая 1961 года был издан указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни», послуживший, в частности, юридическим основанием для суда над Иосифом Бродским. Хотя в самом тексте указа речь шла о довольно расплывчатой категории «граждан, уклоняющихся от общественно полезного труда», «ведущих антиобщественный паразитический образ жизни» и подлежащих административной ссылке на срок от двух до пяти лет, в сопутствовавшем этому документу «постановлении о порядке применения» специально разъяснялось, что к числу «паразитов» должны быть отнесены проститутки, фарцовщики, а также «лица, возглавляющие нелегальные религиозные секты». Таким образом в распоряжении властей оказались необходимые легальные инструменты и для уголовного, и для административного преследования пятидесятников.

Одной из наиболее масштабных «антипятидесятнических» акций, организованных советской политической полицией, стал суд над лидером подмосковных пятидесятников И. П. Федотовым (1929—2011) и пятью другими активистами этой общины, проходивший в г. Дрезне Орехово-Зуевского района. Согласно воспоминаниям адвоката Федотова С. Л. Арии, дело это не просто курировалось КГБ, но и было «на контроле» в ЦК КПСС[18]. Среди обвинений, предъявленных подсудимым, оказалось и подстрекательство к ритуальному убийству, в котором якобы был повинен Федотов. Согласно приговору, вынесенному коллегией по уголовным делам Московского областного суда, Федотов требовал от одной из своих прихожанок, чтобы она «во искупление грехов перед Богом, принесла в жертву свою единственную дочь, то есть убила ее способом, который сама себе изберет»[19]. Это обвинение основывалось на заранее продуманной провокации: женщина, о которой шла речь, была завербована КГБ и во время одного из нелегальных богослужений, проходивших в лесу близ станции Битца, неожиданно бросилась перед Федотовым на колени с криком: «Не надо приносить в жертву мою дочь!». «В это же время из кустов со всех сторон выбежали люди в штатском с кинокамерой и стали снимать эту сцену»[20]. Кроме того, подсудимых обвиняли по статьям 107 («Доведение до самоубийства»), 206, часть 2 («Злостное хулиганство) и 227 УК РСФСР. В результате процесса Федотов был осужден на 10 лет лишения свободы, а остальные подсудимые — на сроки от 2 до 5 лет.

О том, что «процесс Федотова» был «показательным» и непосредственно курировался высшими чиновниками Советского Союза, свидетельствует и размах сопровождавшей его пропагандистской кампании. В данном случае дело не ограничивалось газетными публикациями и атеистическими брошюрами. На рубеже 1950—1960-х годов в СССР появилось заметное количество «антипятидесятнических» фильмов, демонстрировавшихся по всей стране. Так, в 1960 году Центральная студия документальных фильмов выпустила фильм «Это тревожит всех», посвященный общине Федотова. Здесь также звучали обвинения в религиозном изуверстве, доведении до самоубийства, «связях с Западом», губительном воздействии на детскую психику и т. п. В фильме использовались материалы съемок, сделанных сотрудниками КГБ в ходе слежки за подмосковными пятидесятниками, а также, по-видимому, киноленты, снятые самими верующими и изъятые у них во время обысков.

Впрочем, наибольший эффект на формирование массового «антисектантского психоза» в советском обществе того времени оказал вышедший на экраны в 1960 году художественный фильм «Тучи над Борском». Он был поставлен на студии «Мосфильм» режиссером В. С. Ордынским по сценарию С. Л. Лунгина и И. И. Нусинова. Через год этот сценарий был выпущен отдельным изданием в серии «Библиотека драматургии» издательства «Искусство»[21]. Хотя в фильме не оговаривалось, о каких именно «сектантах» идет речь, здесь также имелись в виду пятидесятники. Особенности религиозных практик пятидесятников изображаются в «Тучах над Борском» не всегда адекватно, но с известной степенью достоверности. Кроме того, очевидно, что съемки фильма были непосредственно связаны с подготовкой «процесса Федотова» поскольку здесь тоже фигурировала тема ритуального убийства.

Героиня кинематографической драмы — старшеклассница Оля Рыжова, живущая в небольшом провинциальном городке вдвоем с отцом — главным инженером большой деревообрабатывающей фабрики. Оля влюбляется в своего одноклассника Митю Саенко, а тот оказывается убежденным «сектантом» и постепенно вовлекает героиню в местную пятидесятническую общину. Оля начинает посещать богослужебные собрания и даже получает «крещение Святым Духом», то есть дар глоссолалии. Затем, однако, «сектанты», взбудораженные начинающейся в городке антирелигиозной кампанией, решают принести девочку в жертву и распять на кресте. Олю спасают горожане, узнавшие о готовящемся ритуальном убийстве.

По всей видимости, во время работы над сценарием авторы пользовались и агентурными данными спецслужб, и помощью академических специалистов. Религиозные гимны, звучащие в фильме, вполне «аутентичны» и действительно входят в корпус религиозных песнопений русских баптистов и пятидесятников. Однако песня, которую «сектанты» поют, собираясь распинать Олю Рыжову («Несть спасенья в этом мире, несть! // Лесть одна лишь правит, лесть! // Смерть одна спасти нас может, смерть!»)[22], имеет совсем иное происхождение: она была заимствована сценаристами из этнографической литературы XIX века и, разумеется, не имела никакого отношения к религиозной поэзии пятидесятников и других отечественных протестантов XX столетия. Этот (по всей видимости, фальсифицированный) гимн был якобы записан этнографом и писателем В. Н. Майновым в 1870-х годах на Русском Севере от некоего «старца Абросима»[23]. Хотя впоследствии его иногда цитировали в качестве характерного примера проповеди самоубийства у русских «раскольников»[24], в 1960-е годы он вряд ли мог быть известен кому-либо, кроме специалистов. Таким образом, эта подтасовка этнографических данных, скорее всего, появилась в сценарии Лунгина и Нусинова благодаря консультации профессионального исследователя. Вместе с тем она как бы продолжала традицию антисектантской «кровавой этнографии» в России XIX века.

Упоминания о практике ритуальных убийств время от времени встречаются в атеистических брошюрах 1960-х годов, направленных непосредственно против пятидесятников. Так, в книжке новосибирского философа А. Т. Москаленко «Пятидесятники» читаем:

Жертвоприношения в общинах пятидесятников совершаются в целях запугивания рядовых верующих и усиления коллективного психоза и религиозного фанатизма. Это одно из средств в руках пятидесятнических вожаков, используемых для распространения религии среди населения. <…> Пятидесятница из села Кулебовки Днепропетровской области Анастасия Российцева, видимо, не без умысла рассказала сектантам, что «сестру» Марию Койнаш видела во сне в весьма «непристойном виде». Для истолкования «загадочного сна» обратились к «пророчице», которая объявила, что «святой дух» приказывает Российцевым принести ему в жертву «грешницу» Марию[25].

Стоит добавить, что в конце 1950-х — 1960-х годах обвинения в ритуальных убийствах могли адресоваться не только пятидесятникам, но и представителям других религиозных меньшинств, например, баптистам или тем же «истинно-православным христианам». Так, последователь «истинно-православного» движения «федоровцев» А. Е. Перепеченых вспоминает об этом времени: «Пустили пропаганду, якобы у нас странная вера, приносим детей в жертву, их кровью причащаемся, свет выключаем, ловим друг друга и делаем непотребное, неподобное. Соответственно слыша это… народ стал смотреть на нас, как на зверей»[26]. С другой стороны, советские граждане, увлеченные антисектантским психозом и верившие пропагандистским утверждениям о ритуальных убийствах, зачастую не видели разницы между теми или иными религиозными меньшинствами и с равным страхом и подозрением относились ко всем «кровавым сектантам».

В 1970-е годы антисектантская агрессия в Советском Союзе постепенно сошла на нет, а легенду о ритуальном убийстве снова стали забывать. Однако она в очередной раз возродилась уже в постсоветское время в контексте публичной кампании против «тоталитарных и деструктивных сект». Так, новая попытка использовать тот же самый сюжет против российских пятидесятников была предпринята в начале 2000-х годов. Речь теперь, правда, шла о новых пятидесятнических церквях, появившихся благодаря проповеднической деятельности зарубежных миссий. В апреле 2003 года в криминально-публицистической программе телеканала НТВ «Очная ставка» (ведущий — Владимир Золотницкий) была показана передача «Ритуальное убийство», подготовленная при поддержке одиозного активиста российского антисектантского движения А. Л. Дворкина и возглавляемого им «Информационно-консультационого центра св. Иринея Лионского». Здесь воспроизводились все основные топосы советской антипятидесятнической пропаганды, и в частности обвинение в ритуальных убийствах, которые, по утверждению журналистов и их консультантов, совершаются «для изгнания бесов». Боюсь, что это — не последняя попытка реанимировать легенду о ритуальном убийстве для нагнетания религиозной ксенофобии и вражды в современной России.

Хотя и древние, и современные формы антисектантского дискурса не исчерпываются рассматриваемым сюжетом (истории о «зомбировании» и «промывке мозгов» или корыстных лидерах, занимающихся экономической или сексуальной эксплуатацией наивных последователей, тоже придуманы не вчера), его многовековая история и удивительная культурно-историческая устойчивость все же заставляют задуматься. Почему люди склонны облекать свои страхи и тревоги в отношении «чужих» религий, обычаев и ритуалов именно в такую форму? Семантика и психологические корни легенды о ритуальном убийстве неоднократно обсуждались учеными, зачастую, правда, — в связи с историей антисемитизма. Так, по предположению известного американского фольклориста А. Дандеса, «кровавый навет» в отношении евреев является проекцией бессознательного чувства вины, вызываемого у христиан евхаристией и ее культурно-историческими ассоциациями[27]. Вероятно, структура сюжета о еврейском ритуальном убийстве в той или иной степени действительно обусловлена «ритуальными страхами», связанными с евхаристией.

Вместе с тем реальные функции отдельных типов этой легенды могут существенно различаться в зависимости от социально-исторического контекста. В Западной Европе позднего Средневековья и раннего Нового времени распространение легенд о еврейском ритуальном убийстве могло быть обусловлено не только ненавистью к евреям, но и потребностями местных общин в новых святынях. Места, где погибли или были похоронены якобы убитые евреями дети, их гробницы и тела, даже сами орудия убийства становились сакральными центрами новых культов, приобретая подчас широкую известность и большое влияние. Таким образом, «кровавый навет» здесь был связан со специфическими процессами «производства сакрального», составлявшими важную часть массовой религиозной культуры.

Антисектантская версия легенды о ритуальном убийстве имела, по всей видимости, несколько иной сюжетный состав (включавший «оргиастические» темы) и специфическую семантику. Здесь мотивы беспорядочных сексуальных отношений, инцеста и ритуального детоубийства объединены в соответствии с особым логическим порядком: инцестуозные оргии совершаются еретиками не просто для того, чтобы порадовать демонов, но и чтобы зачать детей, предназначенных для ритуального убийства. Что касается кровавого причастия, следующего за этим убийством, то оно дополняется тайным распространением полученного «зелья» среди тех, кто не принадлежит к еретической общине или по крайней мере не знает об ее тайных обрядах. Из трактата «О действии демонов» явствует, что цель этих действий состоит, так сказать, в «контагиозном» приобщении простецов к армии последователей сатаны. Из позднейших русских версий легенды мы узнаем также, что человек, вкусивший подобного «брашна» или «пития», лишается разума и воли и уже не может отречься от раскольнической общины. Таким образом, речь здесь также идет о своего рода «зомбировании»: если евреи опасны тем, что похищают для своих кровавых ритуалов чужих — христианских — младенцев, то еретики, наоборот, приносят в жертву собственных детей, но зато используют их кровь, чтобы подчинить своей власти окружающих.

В советской версии легенды о ритуальном убийстве акценты, разумеется, расставлены несколько иначе. Во-первых, что неудивительно, происходит своего рода «рационализация» этого сюжета. Речь идет уже не о магии и сатанизме, но о «жертве Богу», совершаемой «во искупление грехов» и используемой «сектантскими вожаками» «в целях запугивания рядовых верующих и усиления коллективного психоза и религиозного фанатизма». Подобная логика, оперирующая понятиями психической / социальной нормы и патологии, уже вроде бы не должна непременно подразумевать обвинений в сексуальных оргиях и инцесте. Действительно, в большинстве известных мне источников подобные мотивы не встречаются. Однако вряд ли стоит думать, что упоминание о «половой распущенности» попало в 227 статью Уголовного кодекса совершенно случайно. По всей видимости, этот топос традиционного антисектантского дискурса также предполагалось использовать в пропагандистской кампании против пятидесятников и представителей других религиозных меньшинств.

С исторической точки зрения здесь, конечно, можно было бы говорить о своеобразной инерции «традиций» российского сектоведения XIX — начала XX века. В типологическом отношении, как уже было сказано, религиозная практика пятидесятников отчасти напоминала русскую христовщину, и уже первые пятидесятнические общины в Советском Союзе обвинялись в «хлыстовстве». С христовщиной, в свою очередь, устойчиво ассоциировались обвинения в свальном грехе и кровавых жертвоприношениях, что могло подтолкнуть советских религиоведов и пропагандистов к использованию соответствующих легендарных мотивов против пятидесятников. С другой стороны, учитывая, что кровавый навет вообще часто адресовался «духоносным», или «харизматическим», религиям, будь то монтанизм, христовщина или пятидесятничество, мы вправе задуматься о более широком символическом контексте таких обвинений, а также о том, чем именно пятидесятники заслужили столь враждебное отношение со стороны советского государственного аппарата.

Думаю, что и тоталитарные режимы XX столетия в целом, и специфическая «хрущевская» версия «дисциплинарного государства» могли трактовать «духоносные» и «пророческие» религии как своего рода квинтэссенцию политической нелояльности. Тело, одержимое Святым Духом, наделенное священными дарами пророчества, исцеления или «иных языков», по определению не подлежит политическому дисциплинированию. Таким образом, можно предположить, с известными оговорками, что легенда о ритуальном убийстве в советской пропаганде против пятидесятников функционировала в качестве своеобразной политической метафоры, призванной подчеркнуть «антигосударственный характер» этого религиозного движения.

Как бы то ни было, получается, что в исторической перспективе «кровавый навет» в отношении сектантов и евреев не обладает единой и устойчивой семантикой. Скорее стоит говорить о его «миметической адаптивности», позволяющей вполне успешно транслировать и формировать разные социальные смыслы. Смыслы эти, однако, тем или иным образом связаны с представлениями о воображаемых угрозах, которые таит в себе «чужая» и «еретическая» религиозность. Иными словами, легенда о ритуальном убийстве оказывается чрезвычайно живучим «культурным вирусом», сопровождающим конструирование «негативных репутаций» в религиозной сфере. К сожалению, приходится признать, что именно эта сфера оказывается средоточием наиболее «вредоносных» и «зловещих» форм и способов социальной стигматизации, ведущих, в свою очередь, к уже не воображаемым, а вполне реальным страданиям, крови и насилию.

 

Примечания

[17] Инструкция по применению законодательства о культах. Утверждена постановлением Совета по делам религиозных культов при Совете Министров СССР и постановлением Совета по делам русской православной церкви при Совете Министров СССР 16 марта 1961 г. М., 1961. С. 11—12.

[18] Ария С. Л. Мозаика: Записки адвоката. Речи. М., 2000. С. 38—44.

[19] Федотов И. П. Встать! Суд идет! М., 2006. С. 300.

[20] Там же. С. 62.

[21] Лунгин С., Нусинов И. Тучи над Борском. Киносценарий. М., 1961.

[22] Там же. С. 85—86.

[23] Майнов В. Живые покойники // Исторический вестник. 1881. Т. 6. С. 765.

[24] См., например: Пругавин А. С. Самоистребление. Проявления аскетизма и фанатизма в расколе // Русская мысль. 1885. Кн. II. С. 135—136.

[25] Москаленко А. Т. Пятидесятники. М., 1966. С. 183—184.

[26] Перепеченых А. Е. Трагически ужасная история ХХ века. Второе пришествие Христа. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 89.

[27] Dundes A. The Ritual Murder or Blood Libel Legend: A Study of Anti-Semitic Victimization trough Projective Inversion // The Blood Libel Legend: A Casebook in Anti-Semitic Folklore. Ed. A. Dundes. Madison, 1991. P. 352—353.

 

«Отечественные записки» 2014, №1(58)

Газета Протестант.ру

Мир в Боге.ру

Добавить комментарий