Либеральное общество наделяет проблему безопасности суперважным, смыслополагающим приоритетом

Секьюритизация как технология

Владимир Малахов

 

Стало едва ли не общим местом утверждение, что события 11 сентября 2001 года были поворотной точкой в новейшей истории. Консервативно и этатистски настроенные комментаторы говорят в этой связи о «войне с терроризмом», авторы социально-критической ориентации — о секьюритизации публичного дискурса. А именно о пронизанности общественных дискуссий темой «безопасности».

Однако, строго говоря, секьюритизация публичного дискурса началась раньше. Толчком этому процессу послужили два фактора. Фактор первый: установление в 1980-е годы в Европе и Америке нового политико-экономического режима — режима неолиберализма с присущей ему установкой на сворачивание «государства всеобщего благосостояния» и минимизацию социальных обязательств властей. Фактор второй: окончание холодной войны. С уходом с исторической сцены Советского Союза не просто исчезает один из полюсов глобального военно-политического противостояния [7].

Оба этих обстоятельства тесно связаны между собой.

С одной стороны, неолиберальная версия капитализма влечет за собой серьезные проблемы с управляемостью. Правительства обнаруживают, что ситуация ускользает из-под их контроля. Бюджетный дефицит и уровень безработицы, внешний долг и неприкаянная молодежь, депрессивные пригороды и наркомания — похоже, что «управлять» этой стихией не удается никому. Отсюда соблазн: сделать инструментом управления эксплуатацию темы опасности. А для того чтобы этот инструмент работал, понятие (небез)опасности бесконечно расширяется. В него включается все: «терроризм, изменение климата, малозначительные преступления, безработица, иммигранты, снежные бури, финансовые кризисы и токсичные вещества в китайских игрушках»[8]. Государство сначала вселяет в общество различные страхи, а затем выступает в роли силы, которая способна его защитить. В результате тема безопасности становится не просто доминирующей в общественных дискуссиях. Она наделяется онтологическим приоритетом. Она как бы предшествует всем иным темам.

С другой стороны, для всякой военной машины с имперскими амбициями самая страшная угроза — остаться без врага[9]. Ведь присутствие врага легитимирует сложившиеся отношения господства. Соответственно с его исчезновением встает задача новой легитимации status quo. Оказалось, что эту задачу невозможно решить иначе, как апеллируя к появлению нового врага. Борьба с ним становится оправданием для введения «чрезвычайного положения», а значит — для сворачивания гражданских прав и свобод[10]. Чрезвычайное положение «служит оправданием для ареста и содержания граждан под стражей без суда». Кроме того, «оно оправдывает убийства и бомбежки без контроля и ответственности. Оно оправдывает секретность, цензуру, монополию на сбор и распространение информации»[11].

Перед нами феномен, описываемый наблюдателями как state of security, что можно перевести и как «государство безопасности», и как «состояние безопасности». Чтобы подчеркнуть, что речь идет именно о государственной машине, а не об объективном положении дел, Сьюзен Бак-Морс предпочитает термин «государство национальной безопасности» — state of national security. Функциональность государства национальной безопасности состоит прежде всего в том, что оно лишает граждан активности, требуя от них абсолютной лояльности. У них нет альтернативы, кроме как превратиться в патриотов. Критика линии правительства приравнивается к предательству национальных интересов. Тем самым власть имущие блокируют мышление. Есть только одна ментальная рамка освоения происходящего: глобальная война с терроризмом. Это война между «свободным миром», с одной стороны, и его абсолютной противоположностью — с другой.

Об этом печальном упрощении много писали. Но, поскольку автор, на которого я в данном случае опираюсь, — американка, ее слова нельзя не процитировать:

«»Фундаментальный парадокс» параноидального стиля американской политики, писал Ричард Хофштадтер в 1952 году, в эпоху «холодной войны», «состоит в имитации врага». И теперь, в этом конкретном случае, действия противников зеркально отражают друг друга. Война не может существовать без такого отзеркаливания, оно обеспечивает создание единого пространства войны. В этом пространстве нас запуганное множество[12], огромное большинство людей вынуждают подчиняться затертому пониманию насилия и контрнасилия, нам запрещается вовлекать друг друга в общую публичную сферу. Тем из «нас», кто является американцем, по причине террористической атаки предъявлен ультиматум, наши защитники требуют, чтобы мы молчали о своем несогласии, безоговорочно положились на наших столь человечных лидеров и полностью доверяли тому, как они определяют наши интересы, дойдя до этого определения тайными (для нас) путями. Другим странам США предоставляют относительную свободу действий в соответствии с дипломатическим прагматизмом, однако одно условие обсуждению не подлежит: выступать против терроризма означает признавать законность применения Соединенными Штатами военной силы по всему миру для борьбы с террористами, а кто они такие — это единолично (и тайно) определяют сами Соединенные Штаты»[13].

 

Начало см: Владимир Малахов, Техника безопасности: политика страха как инструмент управления. http://analitikaru.ru/2014/09/03/texnika-bezopasnosti-politika-straxa-kak-instrument-upravleniya/

 

Примечания

[7] Нет нужды пояснять, что политико-экономический режим, сложившийся после 1992 г. в России, является неолиберальным — несмотря на риторику «возвращения государства» и государственного патронажа, активно используемую правящим классом после 2000 года.

[8] См.: Рансьер Ж. Олигархи продают чувство опасности // Русский журнал. 5 января 2011 г.

[9] См.: Buck-Morss S. Dreamworld and Catastrophe: The Passing of Mass utopia in East and West. London: MIT Press, 2000.

[10] Симптоматично, что ровно так же, как «Patriotic act» Конгресса США стал «ответом» на атаку 11 сентября, отмена губернаторских выборов в России осенью 2004 г. обосновывалась как ответ на теракт в Беслане.

[11] См.: Бак-Морс С. Глобальная публичная сфера? // Синий диван. Журнал под редакцией Елены Петровской. М.: Модест Колеров и «Три квадрата», 2002. С. 38.

[12] Автор использует выражение multitude прямо подразумевая знаменитую книгу Антонио Негри и Майкла Хардта «Империя» (2000; рус. перевод 2003), но полемизируя с ними. При этом множество, о котором говорит С. Бак-Морс, не просто запугано, оно взято в заложники (hijacked multitude). См.:Buck-Morss, Susan. A Global Public Sphere? // Синий диван. Журнал под редакцией Елены Петровской. М.: Модест Колеров и «Три квадрата», 2002. С. 23.

[13] Бак-Морс С. Глобальная публичная сфера? С. 36.

 

«Отечественные записки» 2013, №2(53)


 

Добавить комментарий