Триумф благодати в жизни и богословии Августина


Джон Пайпер

Августин испытал на себе Божью благодать, и на основании этого бережно хранимого им в сердце опыта разработал свою теологию «высшей радости».

Доктор: Р. Спраул прав, утверждая, что церковь сегодня пребывает в плену пелагианства, и что хорошим лекарством от этого недуга для реформатской церкви было бы принять изрядную дозу августинской доктрины «высшей радости». (Я не знаю, согласился ли бы Спраул со второй частью моего утверждения). Я подозреваю, что слишком часто реформатской богословской мысли и проповеди в наши дни не удается дойти до сути, а именно, проникнуть в тайну торжествующей благодати, торжествующей благодаря радости, и именно поэтому они остаются лишь наполовину августинскими, наполовину библейскими и наполовину совершенными.

Сейчас объясню. Пелагий был британским монахом, который жил в Риме во дни Августина и учил, что «хотя благодать может облегчить достижение праведности, она для этого вовсе не обязательна». Он отрицал доктрину первородного греха и утверждал, что человеческая природа по своей сути добрая и способна сделать все, что ей прикажут делать. Поэтому Пелагий был шокирован, когда прочел в «Исповеди» Августина: «дай мне благодать, Господи, делать то, что Ты мне велишь, и повели мне делать то, что Ты хочешь! … О, святый Боже! Когда мы исполняем Твои повеления, то исполняем их потому, что получаем от Тебя силу их исполнять». Пелагий увидел в этом покушение на добрую человеческую природу, свободу и ответственность, ведь если Бог должен дать нам исполнить то, что Он велит, то это значит, что сами мы неспособны делать то, что Он велит, а значит, и не несем никакой ответственности за то дело, что Он велит нам делать, и нравственный закон перестает действовать.

Августин пришел к своему мировоззрению не сразу. В своей книге «О свободе воли», написанной между 388 и 391 годами, он защищал свободу воли таким образом, что это позже позволило Пелагию использовать против Августина его же собственную книгу. Но спустя десять лет, когда Августин писал свою «Исповедь», вопрос этот был решен. Вот что он писал. Я думаю, это место – одно из самых важных для понимания сути августинианства.

Где в течение всех этих лет [вольнодумства] пряталась моя свободная воля? В каком скрытом, тайном месте находилась она, что вышла оттуда во мгновение и позволила мне склонить мою шею под Твое легкое иго? Как приятно было вдруг, во мгновение ока, избавиться от тех бесплодных радостей, которые я когда-то так боялся потерять! Ты изгнал их из меня, Ты, Который являешься истинной, высшей радостью. [Это – ключевая фраза и главное переживание, дающее ключ к пониманию августинианства]. Ты изгнал их из меня и занял их место, Ты, Который слаще всякого удовольствия, хоть и не для плоти и крови, Ты, Который есть один свет, но Который сокрыт глубже всякой тайны в нашем сердце, Ты, Который превосходишь всю славу, хоть и не у людей, которые всю славу находят в себе… О, Господи, Бог мой, Свет мой, Богатство мое и Спасение мое!

Таково августинское понимание благодати. Благодать есть даруемая Богом высшая радость в Боге, которая торжествует над всякой радостью во грехе. Другими словами, Бог глубоко проникает в сердце человека и преобразует там источники радости таким образом, что мы начинаем любить Бога больше, чем секс или что-либо еще. Любовь к Богу, по мнению Августина, никогда не сводится к делам послушания или проявлениям силы воли. Это есть всегда великая радость в Боге и в других вещах именно потому, что Он есть Бог. Он дает этому четкое определение в труде «О христианской доктрине» (III, x, 16). «Я называю любовью к Богу стремление души к радости восприятия Бога ради Бога, а также к радости восприятия самого себя и своего ближнего ради Бога». Любовь к Богу всегда представляется прежде всего как радость в Боге и во всем остальном ради Него.

Августин проследил свои собственные ощущения до самого их источника. Всем движет радость. Он представлял себе это как универсальный принцип: «Каждый человек, в каком бы состоянии ни находился, желает быть счастливым. Нет такого человека, который не желал бы этого; каждый из нас желает этого настолько сильно, что ставит это выше всего остального; на самом деле все, что ни желает иметь человек, он желает это иметь только ради одной этой цели». Именно это направляет волю и руководит ею, а именно, то, что мы считаем для себя радостью.

Но здесь кроется и тот момент, который так разгневал Пелагия. По Августину, не в нашей власти определять, что считать для себя радостью, а что – нет.

Кто в силах увлечь свой разум настолько, чтобы он склонил волю к вере? Кто может терпеть в своем разуме какую-либо мысль, которая не доставляет ему удовольствия? Но кто в силах сделать так, чтобы то, что доставит ему удовольствие, появилось? Или где гарантия, что он получит удовольствие от того, что появится? Если нам доставляют удовольствие вещи, которые способствуют нашему приближению к Богу, то это отнюдь не благодаря нашему капризу, или усердию, или заслуживающему награды делу, а благодаря вдохновению от Бога и той благодати, какую Он дает.

Поэтому спасительная, обращающая благодать для Августина, есть дар Божий высшей радости в Боге, радости, которая превосходит собой все остальные радости, а потому изменяет волю. Воля свободна двигаться к тому, в чем получает наибольшую радость, но не во власти нашей воли определять, в чем будет эта высшая радость. Поэтому Августин заключает:

Свободная воля человека ни к чему не пригодна, кроме греха, если человек не знает пути истины; и даже после того, как его долг и его настоящая цель начинают открываться ему, он не может ни исполнять этот долг, ни даже приступить к его исполнению, ни жить праведно, если не будет находить удовольствие в нем и ощущать любовь к нему. Итак, для того, чтобы такой путь мог увлечь нас, «любовь Божия изливается в сердца наши» не по произволению нашей свободной воли, которая берет начало в нас самих, но «Духом Святым, данным нам» (Римлянам 5:5).

В конце своей жизни, в 427 году, он, проанализировав еще раз весь труд своей мысли по этому вопросу, написал Симплициану: «Давая ответ на этот вопрос, я старался, как мог, сохранить свободу выбора для человеческой воли, но благодать Божия превозмогла». Когда его друг Паулинус спросил его, почему он столько сил потратил уже на этот спор с Пелагием, и сейчас, когда ему уже за семьдесят, продолжает еще тратить, он ответил: «Прежде всего потому, что никакой другой предмет не доставляет мне большего удовольствия, чем этот. Ибо что может быть более привлекательным для нас, больных людей, чем благодать, которой мы исцеляемся; для нас, ленивых, чем благодать, благодать, которая побуждает нас действовать; для нас, активных и полных энергии действовать, чем благодать, помогающая нам в действовании нашем?» И этот ответ становится еще более убедительным, если учесть, что вся эта исцеляющая, побуждающая, помогающая и содействующая благодать, которой Августин упивается, есть дар неодолимой, торжествующей радости. Благодать управляет жизнью потому, что дает испытывать высшую радость от верховенства Бога.

Августин полностью признает нравственную ответственность человеческой воли, даже несмотря на то, что эта воля полностью управляется радостями душ, определяемыми в конечном счете Богом. Когда от него требуют дальнейших разъяснений, он предпочитает в качестве последнего аргумента ссылаться на Писание, прибегая вместе с Ним под покров «великой тайны». Это можно увидеть в следующих двух цитатах:

«А если кто из людей будет настаивать на том, чтобы мы исследованием углубились в ту великую тайну, почему одного человека так легко убедить поддаться этой благодати, а другого – нет, то мне на ум приходят только две вещи, которые я хотел бы предложить в качестве моего ответа: «О, бездна богатства!» (Римлянам 11:33) и «Неужели неправда у Бога?» (Римлянам 9:14). Если человек будет не удовлетворен таким ответом, он должен будет поискать себе более ученых оппонентов: но только пусть опасается впасть в дерзость.

Пусть же эта истина прочно утвердится в разуме благочестивых и устойчивых в вере, что нет неправды у Бога. Давайте также будем твердо и неотступно верить в являет Свою милость одним и ожесточает сердце другим по Своей воле, то есть являет Свою милость и удерживает ее по Своему произволению. Давайте верить, что это подчинено какому-то скрытому от нас закону высшей справедливости, не поддающемуся никаким критериям человеческой оценки, хотя и проявляющемуся в человеческих делах и земных законах.

Тот факт, что благодать управляет жизнью, давая высшую радость от осознания верховенства Бога, объясняет, почему концепция христианской свободы так сильно разнится у Августина и Пелагия. Для Августина свобода – это настолько сильная любовь к Богу и Его путям, что она исключает даже само переживание выбора. Идеальная свобода – это не независимая воля, постоянно колеблющаяся на грани между добром и злом и удерживаемая в равновесии только верховной властью Бога. Идеал свободы в том, чтобы иметь настолько ясное духовное видение красоты Божией и настолько сильно любить Бога, чтобы никогда не задумываться над выбором между Богом и чем-то еще, но наоборот, подниматься над этим выбором и ходить под постоянным водительством высшей радости в Боге. Для Августина сознательный опыт размышления над выбором между возможностями был признаком не свободы воли, а распада ее. Сам по себе выбор всегда с неизбежностью будет злом в этом падшем мире до того дня, когда духовное ведение и радость соединятся в совершенном предвкушении Того, Кто по определению является бесконечно радостным, то есть в предвкушении Бога.

Из августинского взгляда на благодать как на дар высшей радости, которая торжествует над «беззаконными удовольствиями», с необходимостью следует взгляд на христианскую жизнь как на постоянный поиск и жажду полноты радости в Боге. Он говорил: «Вся жизнь благочестивого христианина представляет собой одно святое желание». Другими словами, ключ к христианской жизни – жажда Бога и устремленность к Богу. И одной из главных причин, почему люди не понимают или не воспринимают высшую благодать и то, как она действует в нас, пробуждая высшую радость, в том, что их жажда Бога слишком мала. Жажда восторжен-ой радости от поклонения Богу и святости им непонятна и неведома. Вот цель и в то же время главная проблема, как ее видел Августин: Души людей должны стремиться найти убежище в тени Твоих крыл; они должны упиться допьяна полнотой Твоего дома; и от потоков Твоих удовольствий Ты будешь давать им пить, ибо в Тебе Источник Жизни, и в Твоем Свете увидим мы свет! Покажите мне влюбленного: он знает, о чем я говорю. Покажите мне того, кто тоскует; покажите мне того, кто голоден; покажите мне того, кто заблудился в этой пустыне, кто мучим жаждой и воздыхает об источнике в Вечной стране. Покажите мне такого человека: он знает, о чем я говорю. Но если я стану говорить к человеку с холодным, равнодушным сердцем, он не будет знать, о чем я говорю…

Средством от этого состояния холодности, с Божьей стороны, конечно же, является пробуждение благодатью высшей радости. Однако с человеческой стороны таким средством является молитва и проповедь о Боге как о бесконечно более вожделенном, чем все творение. То, что все 350 страниц «Исповеди» написаны в форме молитвы, — не просто стилистический прием. Каждое предложение в ней адресовано Богу. Дело здесь в том, что Августин полностью положился на Бога в пробуждении любви к Нему. И это отнюдь не случайно, что молитвы матери Августина Моники сквозят во всей «Исповеди». Она молилась за него, когда он еще не молился за себя сам.

Августин советует нам: «Говорите всегда вместе с псалмопевцем: «Одного просил я у Господа, того только ищу, чтобы пребывать мне в доме Господнем во все дни жизни моей, созерцать красоту Господню и посещать храм Его» (Псалом 26:4)».

Далее он говорит: «Чтобы обрести нам эту счастливую жизнь, Тот, Кто Сам есть истинная Благословенная Жизнь, научил нас молиться». Августин показывает нам образец того, как он сам молился о триумфе радости в Боге: «О, Господи, дай мне любить Тебя всем сердцем, ибо я не могу найти ничего более драгоценного, чем Ты. Не отврати Лица Твоего от меня, чтобы я мог найти, что ищу. Не отступай во гневе от раба Твоего, чтобы, ища Тебя, я не натолкнулся на что-то другое… Будь моим Помощником. Не оставляй меня и не презри меня, о Бог мой, мой Спаситель!»

Но помимо молитвы, лекарством для людей без страсти и без жажды Бога является проповедь о Боге как о бесконечно более вожделенном и удовлетворяющем, чем все творение. Ревность Августина по душам людским состояла в том, чтобы убедить их взглянуть на красоту Бога и полюбить Его. «Если вы любите души людские, любите их в Боге… и приводите как можно больше их к Нему». «Ты Сам, О Боже, являешься их радостью. Счастье в том, чтобы радоваться в Тебе и для Тебя и из-за Тебя. Это и есть истинное счастье, и нет больше никакого другого».

Поэтому Августин всю свою духовную, поэтическую и интеллектуальную мощь направлял на то, чтобы помочь людям увидеть и почувствовать всеудовлетворяющее превосходство Бога над всем остальным.

Но что я люблю, любя моего Бога? … Не сладкозвучную мелодию гармонии и гимна; не благоухание цветов, запахов и пряностей; не манну или мед, не члены, к которым мое тело так любит припадать. Нет, не это все я люблю, любя моего Бога. Да, любя Его, я люблю определенный свет, голос, запах, пищу, объятие; но все это я люблю в моем внутреннем «я», когда моя душа купается в свете, не ограниченном пространством; когда она прислушивается к звуку, который никогда не умолкает; когда она вдыхает аромат, который не в силах рассеять ветер; когда она вкушает пищу, которая никогда не уменьшается от ее вкушения; когда она отдается в объятия, разнять которые не может удовлетворенность вследствие ненасытимости желания. Вот что я люблю, любя моего Бога.

Немногим во всей истории удалось превзойти Августина в описании величия, красоты и вожделенности Бога. Его жизнь полностью подтверждает слова Писания о том, что «счастлив тот, кто имеет Бога». «Ты сотворил нас для Себя, и сердца наши не находят покоя, пока не упокоятся в Тебе». Он приложил все усилия для того, чтобы этого Бога высшей благодати и высшей радости знали и любили в мире.

Ты постоянно что-то делаешь, но, тем не менее, пребываешь в постоянном покое. Ты запасаешь все для Себя, хотя не испытываешь ни в чем нужды… Ты печалишься о зле, но боли не испытываешь. Ты можешь гневаться, и при этом оставаться спокойным. Дела Твои многочисленны, но цель одна и та же… Ты радушно принимаешь тех, кто приходит к Тебе, хотя никогда их не терял. Ты никогда ни в чем не нуждаешься, тем не менее, рад получить прибыль, никогда не скупишься, но всегда берешь мзду за Свои дары… Ты отпускаешь нам наши долги, но никогда ничего при этом не теряешь. Ты — мой Бог, моя Жизнь, мое святое Наслаждение! Но разве достаточно этих слов, чтобы описать Тебя? Может ли кто из людей сказать достаточно, когда говорит о Тебе? Тем не менее, горе тем, кто молчит о Тебе!

Если верно то, что сегодня, как говорит Р. Спраул, «мы как церковь не освободились еще из пелагианского плена», тогда мы должны молиться, проповедовать, писать, учить и трудиться в поте лица для того, чтобы порвать те цепи, которые удерживают нас в плену.

Р. Спраул говорит: «Нам нужен второй Августин или Лютер, чтобы он снова проповедал нам, иначе свет Божией благодати не только ослабеет, но и угаснет в наше время». Да, нужен. Но нужны нам также и тысячи таких обычных пасторов, как вы или я, которые будут захвачены необъятностью высшей радости в Боге.

И нам нужно вновь открыть для себя то исключительно августинское отношение, – очень библейское отношение, – к благодати как к свободному дару высшей радости в Боге, который освобождает нас от рабства греха. Нам нужно пересмотреть нашу реформатскую сотериологию таким образом, чтобы каждая веточка на ее дереве источала сок августинианской радости. Нам нужно четко уяснить, что полная развращенность есть не просто безнравственность, но еще и слепота к красоте и невосприимчивость к радости; а безусловное избрание означает, что полнота нашей радости в Иисусе была предусмотрена для нас задолго до того, как мы были призваны к существованию, и что ограниченное искупление есть залог того, что непоколебимая радость в Боге необратимо обеспечена для нас Кровью завета, и что непреодолимая благодать есть дар и сила Божией любви, данная нам для того, чтобы мы больше не держались самоубийственных удовольствий, но освобождались от них высшей силой небесных радостей, и что стойкость и сохранность святых есть решимость всемогущего Бога хранить нас во всех испытаниях и скорбях для наследования радостей одесную Бога навеки.

Эта нота высшей, торжествующей радости и есть тот недостающий элемент в наших слишком уж реформированных реформатской теологии и реформатском богослужении. И в заключение: возможно, нам всем стоит задуматься над тем, не потому ли это так, что мы ни разу еще не пережили в своей жизни торжества высшей радости? Можем ли мы повторить следующие слова вместе с Августином?

Как приятно было вдруг, во мгновение ока, избавиться от тех бесплодных радостей, которые я когда-то так боялся потерять! Ты отогнал их от меня, Ты, Который является истинной, высшей радостью. Ты отогнал их от меня и Сам занял их место… О, Господи, Бог мой, Свет мой, Богатство мое и Спасение мое!

Или же мы порабощены удовольствиям этого мира настолько, что, несмотря на все наши разговоры о славе Божией, мы любим телевизор, пищу, сон, секс, деньги и человеческую похвалу так же, как и все остальные? Если это так, то давайте покаемся и устремим наши взоры к Слову Божьему в молитве: «О, Господи, открой глаза мои, чтобы мне увидеть высшую реальность и понять, что только в Твоем присутствии вся полнота радостей и блаженство в Твоей деснице вовек» (Псалом 15:11).

ПРИМЕЧАНИЕ: Если позволило бы время, я с помощью Августина показал бы применение принципа высшей радости и в других сферах жизни и служения. Несмотря на то, что главным корнем нашей жизни и служения является высшая радость, нам нужно вернуться к истокам и пересмотреть наше отношение к проповеди, евангелизации, молитве, пророчеству, разногласиям и толкованию Библии, а также задуматься о том, что значит жить как странники в Граде человеческом, ожидая Града Божия. Постоянное ощущение Августином богоцентричной радости пронизывает его учение обо всех этих вещах, и мы хорошо сделаем, если позволим ему вести нас в этом. Но отложим это пока до следующего раза.

 

Джон Пайпер, Высшая радость в жизни и творчестве Блаженного Августина, Russian edition copyright Printed by IN LUMINE © 2008

Газета Протестант.ру

 


 

Добавить комментарий