Энергетический движок современной демократии


Тимоти Митчелл

 

Современная массовая демократия стала возможной благодаря повышению жизненных стандартов, базирующемуся на принципиально новых объемах потребления энергии.

Именно использование угля обеспечило ту термодинамическую силу, масса которой экспоненциально нарастала на протяжении XIX столетия. Демократию иногда считают прямым следствием этих изменений, происходивших по мере того, как быстрое распространение индустриальной жизни разрушало прежние формы власти. Но спрос на политическую демократию был не просто побочным продуктом роста добычи и потребления угля. Люди формулировали перспективные политические требования и программы, обретая способность к действию, которая проистекала из самой сути новой энергетической системы. Используя особенности ее функционирования, они группировались в политическую машину особого типа. Позже это сосредоточение политической власти было ослаблено переходом от форм коллективности, держащихся на использовании угля, к социальному существованию, все более зависящему от нефти.

Подземное солнце

Всего лишь двести лет назад энергия, необходимая для поддержания человеческой жизни, почти полностью извлекалась из возобновляемых источников, питаемых солнцем. Солнечная энергия конвертировалась в пищевые зерновые и прочие культуры, в обеспечивавшие людей тяглом, молоком и мясом пастбища, в дающие древесное топливо леса, а также в приводившую в движение разнообразные механизмы энергию ветра и воды. На большей части нашей планеты преобразование солнечного света посредством возобновляемых природных форм оставалось основным источником энергии вплоть до середины минувшего столетия. (Из-за успехов Китая и Индии в поддержании устойчивых форм сельской жизни только в 2008 году численность городского населения Земли превысила численность ее сельского населения.) Однако примерно с 1800 года все эти органические ресурсы начали постепенно вытесняться хранилищами концентрированной подземной солнечной энергии – залежами углеродов. Они формировались от 150-ти до 350 миллионов лет назад, по мере того, как торфяники и морские организмы разлагались во влажной и бедной кислородом среде, препятствовавшей нормальному процессу возвращения углерода в атмосферу в виде углекислого газа. Вместо этого разлагающаяся биомасса подвергалась компрессии, превращаясь в относительно редкие, но весьма богатые месторождения угля и нефти[2].

Люди использовали уголь с древнейших времен, хотя и в ограниченном масштабе. Пределы задавались объемами энергии, которые требовались для производства топлива; сегодня, кстати, по мере того, как нефтяные компании вычерпывают самые легкодоступные месторождения нефти, мы вновь приближаемся к такому пределу. Шахты обычно затапливались подземными водами, которые откачивали с помощью животных. Как только дело доходило до определенной глубины, затраты по осушению шахт начинали превышать объемы энергии, приобретаемой в случае продолжения угледобычи. В Британии, где стоимость угля повышалась из-за дефицита древесины, этот предел удалось преодолеть благодаря изобретению парового двигателя.

Внедренное в 1712 году приспособление Томаса Ньюкомена использовало уголь из шахты для того, чтобы генерировать пар, приводивший в движение вакуумную помпу, и тем самым позволяло шахтерам уходить все глубже под землю. Посредством этой машины производилось больше энергии, чем требовалось для откачки воды из шахт[3]. Агрегат трудно было назвать эффективным, так как лишь 1% энергии перерабатываемого им угля трансформировался в полезную работу. Однако, поскольку уголь имелся в изобилии, особой потребности в совершенствовании этой помпы не было. Лишь в 1775 году Мэтью Болтон и Джеймс Уатт запатентовали более эффективное приспособление, снабженное отдельным конденсатором, которое на первых порах начали применять там, где угля было мало, – прежде всего в медных и оловянных рудниках Корнуолла. Разумеется, патент мог затормозить дальнейшие усовершенствования, но истечение срока его действия в 1800 году подтолкнуло здешних горных инженеров к разработке более совершенных двигателей высокого давления, позволивших энергии пара заменить мускульную силу животных и энергию воды, причем как в производстве, так и на транспорте[4].

Переход к энергетической системе, базирующейся на сочетании угля и пара, потребовал привлечения третьего компонента – чугуна, из которого изготавливались помпы и прочее оборудование для угледобычи. Поскольку выплавка чугуна нуждалась в высоких температурах, его производство было ограничено в территориальном плане: даже самая маленькая домна требовала больших объемов древесины. К концу XVIII столетия металлурги изобрели многоступенчатый процесс выплавки с использованием кокса и мехов, раздуваемых паром, и это позволило производству чугуна идти в ногу с набирающей обороты угледобычей. Внедрение корнуоллского парового котла, подкрепляемое расширяющимся производством чугуна и угля, породило паровую железную дорогу, которая первоначально использовалась как раз для транспортировки угля. Избыточные запасы энергии теперь можно было перебрасывать из шахт на близлежащие промышленные предприятия, и это ускорило переход от водяных двигателей к паровым машинам.

Освободившись от сдержек, налагаемых мускульной силой животных и скоростью регенерации лесных массивов, наращивание энергетического потенциала сменило линейную траекторию развития на экспоненциальный рост. Человеческие сообщества и раньше переживали подобные периоды, на протяжении которых каждый следующий год по экономическим параметрам превосходил предыдущий; всякий раз за этими рывками стоял либо внезапный технологический прорыв, либо быстрое освоение новых территорий. Однако подъем, переживаемый в XIX веке, имел иную природу. Технические революции и распространение политического контроля на все новые участки суши теперь подкреплялись еще одним новшеством – освоением подземных залежей углеводородов. В то время как прежние всполохи экономического роста длились одно или два поколения, новые навыки добычи полезных ископаемых позволили сохранять экспоненциальный рост на протяжении двухсот лет, до начала XXI века[5]. Объемы производимой энергии были невероятными. Британские угольные шахты, сегодня практически полностью опустошенные, в свое время производили количество энергии, эквивалентное совокупной нефтедобыче Саудовской Аравии. Это позволяло британской промышленности увеличивать источники двигательной энергии на 50% каждые десять лет, со 170 тысяч лошадиных сил в 1800 году, почти полностью извлекаемых за счет силы воды, до 2,2 миллиона в 1870-м и 10,5 миллиона в 1907-м. Этот рост в свою очередь подстегивался новыми технологическими прорывами: в частности, привлечением ископаемого топлива для генерирования электроэнергии. Иначе говоря, 10,5 миллиона лошадиных сил 1907 года потенциально могли произвести электрическую энергию в объемах, заменяющих 1,56 миллиона лошадиных сил. Только этот отдельно взятый сектор вырос до 22 миллионов лошадиных сил (15 тысяч мегаватт) к 1950 году и до 100 миллионов лошадиных сил (70 тысяч мегаватт) к 1977-му[6].

Неуклонно наращиваемые энергетические запасы изменили социальные взаимоотношения, создав предпосылки для возникновения новых форм массовой политики. Поскольку солнечное излучение, обеспечивавшее жизнь людей до индустриализации, было довольно слабым источником энергии, обращение его на человеческие нужды требовало обширных пространств. Потребность в энергии поощряла дисперсные формы расселения: вдоль рек, вблизи пастбищ и неподалеку от обширных лесных массивов, дающих топливо. Временные рамки энергетического производства зависели от темпов фотосинтеза, продолжительности жизни животных и периода времени, который требовался для восстановления пастбищ и древостоя[7]. Напротив, ископаемое топливо представляло собой такую форму энергии, в отношении которой большие пространственные и временные параметры сжимались. Для того, чтобы представить себе эту компрессию, достаточно вспомнить, что один литр бензина, используемого сегодня, требует для своего производства около 25 тонн древней морской жизни. Или же – что для формирования запасов органического топлива, сжигаемых нами в течение одного года, нужна органика всех растений и животных Земли, скапливавшаяся на протяжении 400 лет[8]. Уголь и нефть сделали доступными запасы энергии, эквивалентные десятилетиям органического роста и гектарам биомассы.

Описанные трансформации освободили население планеты от привязки к большим площадям, прежде необходимым для энергетического производства. Регионы, ранее полагавшиеся на древесину для приготовления пищи, обогрева и осуществления производственной деятельности, теперь сбросили с себя ограничения, налагаемые размерами и плотностью лесных массивов. В Великобритании замена древесины углем позволила произвести такие объемы энергии, которые, в случае сохранения прежнего уклада, потребовали бы многократного расширения лесных пространств: так, для поддержания экономики образца 1820 года леса должны были покрывать всю территорию страны. К 1840-м годам уголь давал такое количество энергии, которое, выраженное в древесине, нуждалось в лесных массивах, превышавших территорию Британских островов в два раза, причем в 1860-е годы эта цифра удвоилась, а к 1890-м – снова удвоилась. Благодаря новому социально-энергетическому метаболизму большинство населения теперь могло концентрироваться в городах, размеры которых более не ограничивались дефицитом энергии и которые более не нуждались в непосредственном соседстве с сельскохозяйственными угодьями[9].

Демократия и колония

Перемены, проистекавшие из перехода от древесины и прочих возобновляемых источников энергии к углю, обусловили тот «великий перепад», который после 1800 года наметился в развитии, с одной стороны, северной и центральной Европы, а с другой стороны, Китая, Индии, Османской империи и прочих регионов, ранее отличавшихся довольно высоким уровнем жизни. Другие части света также испытывали острую потребность преодолеть нехватку земли или обзавестись новыми источниками энергии, а на территории Китая имелись и богатые залежи угля. Но здешние месторождения лежали вдали от крупных населенных пунктов и пригодных для транспортировки водных артерий. В итоге в этих регионах применялись иные решения, не предполагавшие перехода к энергосистеме, способной расширяться экспоненциально[10].

И, хотя другие районы мира продолжали идти иными путями, переход к новой энергетике никогда не был событием только европейского значения. С самого начала переключение одной части мира на модели жизнедеятельности, предполагавшие увеличение потребления энергии в геометрической прогрессии, требовало трансформации образа жизни в других местах. Уголь мог генерировать гигантские объемы тепловой и механической энергии, но вся она оставалась бесполезной, если отсутствовали пути и способы ее применения. Ее использование в производстве требовало, например, наращивания запасов сырья. Но производство многих разновидностей такого сырья, например, хлопка, по-прежнему зависело от приложения дисперсной, органической (включая человеческую) энергии. Поэтому в то же самое время, когда открытие подземных кладовых сокращало площади, необходимые для поддержания энергообеспечения, еще бóльшие участки земной поверхности отводились для того, чтобы производить материал, к которому предстояло приложить вновь обретенную энергию. По мере того, как все большее количество людей втягивалось в производство промышленных товаров, оставляя при этом труд по обеспечению себя продуктами питания, все больше земель и рабочих рук за пределами индустриализирующихся регионов привлекались к обслуживанию промышленной рабочей силы – в частности, к обеспечению ее такими концентрированными формами пищевой энергии, как сахар.

Мы привыкли рассматривать индустриализацию (и последовавшую за ней демократию) как городской феномен, базирующийся на ископаемом топливе. Но важно помнить, что он зависел от аграрных – и колониальных – трансформаций, в основе которых лежали органические формы энергии. Освобождая земли, ранее резервируемые под леса, и вовлекая их в культивацию, угледобыча в северной Европе вносила вклад в создание в мире дополнительных сельскохозяйственных угодий. Вместе с тем развитие углеводородной энергетики нуждалось в инструментах, позволявших сделать эти освобождающиеся территории пригодными для обработки, основанной на солнечной энергии, а также в привлечении к этому делу масштабных трудовых ресурсов. В первую очередь сказанное касалось мира, лежащего за пределами европейского континента.

Сырьевые товары, в которых нуждалась Европа для развития своей промышленности, нельзя было получить путем обычной торговли по двум причинам. Во-первых, аграрное население обычно предпочитает использовать свою землю и свои рабочие руки для производства материалов, которые удовлетворяют местные потребности, оставляя для экспорта лишь незначительные запасы. Европе же теперь необходимо было найти методы, которые могли бы заставить иные народы посвятить львиную долю своих производственных усилий удовлетворению ее собственных запросов, проистекавших из нужд углеводородной экономики. Во-вторых, когда один из регионов мира обретал технологические преимущества, другие регионы, как правило, усваивали инновации с максимально возможной быстротой[11]. Но энергетическую систему, основанную на угле, с одной стороны, было трудно заимствовать, а с другой стороны, в случае таких заимствований она делалась весьма уязвимой. Заимствования осложнялись тем, что крупные залежи угольной и железной руды были сосредоточены в немногих местах, а экспоненциальный энергетический прирост, основанный на угле, очень быстро позволил Европе обогнать другие регионы. Что же касается уязвимости в отношении заимствований, то она была обусловлена тем, что крупные заморские владения, которые теперь требовались европейцам для производства таких продуктов, как хлопок или сахар, теоретически, став угледобывающими странами, могли бы переориентировать собственные органические энергосистемы на свои нужды, отличавшиеся от запросов европейцев.

Не имея возможности полагаться на торговые отношения, Европа нуждалась в альтернативных путях получения заморского сырья. Используемые ею методы препятствовали местным фермерам в свободном выборе возделываемых культур и тормозили усилия, нацеленные на индустриализацию. Приобретая в Новом свете земли под сахарные и хлопковые плантации, европейцы полагались на полное вытеснение местного населения и импорт рабов в качестве рабочей силы. В тех местах, где массовое устранение местного сельского населения было невозможно – например, в Индии и Египте, – европейцы и их местные союзники осваивали методику локализованного вытеснения, внедряя принципы частной собственности на землю. На смену старым практикам землепользования приходил режим, в рамках которого одно лицо, ныне именуемое «землевладельцем», определяло, всесторонне контролируя весь процесс, что и как будут выращивать на земле. Все эти колониальные установления призваны были гарантировать, что экстенсивное, основанное на потреблении солнечной энергии сельскохозяйственное производство будет поставлять аграрную продукцию в тех количествах, которые требовались для дальнейшего интенсивного, основанного на угледобыче, массового производства городов Европы.

Связь угля, индустриализации и колонизации представляет первый комплекс взаимоотношений между ископаемым топливом и демократией. В XVIII и XIX столетиях в наиболее развитых районах Европы, а также в основанных белыми поселенцами колониях появились формы представительной центральной власти. Но адвокаты представительного правления видели в нем не первый шаг к массовой демократии, а ее олигархическую альтернативу, при которой управленческие полномочия резервировались за обладателями и попечителями собственности (земли, женщин, слуг, рабов). Такая система позволяла им контролировать поступление денег, от которых зависело правительство, а также делала их ответственными за общественное развитие. В большинстве этих стран имущественный ценз и процедура регистрации ограничивали электорат не более чем 30–40% взрослого мужского населения, или одной пятой всего взрослого населения. Более того, во многих случаях подъем централизованного фискально-милитаризованного государства, в котором представительство обосновывало исполнение властных полномочий, совпал с ослаблением других, разрозненных, форм общественного участия и самоуправления, отличавшихся подотчетностью гражданам – таких, например, как выборные корпоративные органы, в Англии управлявшие университетами, городами, компаниями[12].

Начиная с 1870-х годов волна потрясений, прокатившаяся по Европе – включая объединение Италии и Германии, учреждение Третьей республики во Франции, конституционные реформы или либеральные революции от Испании и Греции до Сербии и Австро-Венгрии, либеральные преобразования в империях Романовых и Османов, – породила разнообразие форм представительного правления. Продолжая исключать большинство народа из участия в общественной жизни, эти конституционные установления во многих случаях все же создавали правовую основу для появления профсоюзов и народных партий. В индустриализирующихся регионах, в особенности на севере и западе Европы, в знак протеста против исключения большинства из публичной жизни и против имущественного неравенства, привносимого индустриализацией, начали возникать массовые политические движения и партии, а также новые формы политики[13].

Период трансформаций, продолжавшийся с 1870-х годов до Первой мировой войны, называют одновременно эпохой демократизации и эпохой империй[14]. Мобилизация новых демократизирующих политических сил, зависевшая от концентрации населения в городах и промышленном производстве, ассоциировалась с новыми формами коллективной жизни, которые стали возможными в процессе освоения беспрецедентных объемов не возобновляемых запасов угля. В то же время использование ископаемого топлива, увеличивавшееся на 50% каждое десятилетие, требовало быстрого расширения колонизируемых территорий. Колонии связывались тем же самым сочетанием энергетических потоков, основанных на силе угля и пара, но делалось это таким образом, что возникновение эффективных политических требований на этих территориях оказывалось затруднительным. Для того, чтобы разобраться, почему подъем производства угля порождал демократию в одних местах и колониальное доминирование в других, стоит рассмотреть механизмы использования ископаемой энергии для выдвижения успешных коллективных требований.

 

Перевод с английского Андрея Захарова

 

[1] Перевод выполнен по изданию: Mitchell T. Carbon Democracy. Political Power in the Age of Oil. London; New York: Verso, 2011. P. 12–43.

[2] Wrigley E. Two Kinds of Capitalism, Two Kinds of Growth // Poverty, Progress, and Population. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 68–86. Уголь стал главным источником коммерческой энергии, вытеснив древесину и другие виды биологического топлива, уже к началу 1880-х годов, но на протяжении даже XX века львиная доля ископаемой энергии потреблялась малой группой стран. См.: Podobnik B. Global Energy Shifts: Fostering Sustainability in Turbulent Age. Philadelphia: Temple University Press, 2006. P. 5.

[3] Sieferle R. The Subterranean Forest: Energy Systems and the Industrial Revolution. Cambridge: White Horse Press, 2001. P. 78–89; Idem. Why Did Industrialization Start in Europe (and not in China)? // Sieferle R., Breuninger H. (Eds.). Agriculture, Population and Economic Development in China and Europe. Stuttgart: Breuninger-Stiftung, 2003; см. также: Smil V. Energy in Nature and Society: General Energetics of Complex Systems. Cambridge, MA: MIT Press, 2007.

[4] Nuvolari A., Verspagen B. Technical Choice, Innovation and British Steam Engineering, 1800–1850 // Economic History Review. 2009. № 62. P. 685–710; Nuvolari A., Verspagen B., Tunzelmann N. von. The Early Diffusion of the Steam Engine in Britain, 1700–1800: A Reappraisal // Cliometrica. 2011. № 5. P. 1–31; Nuvolari A. Collective Invention During the British Industrial Revolution: The Case of the Cornish Pumping Engine // Cambridge Journal of Economics. 2004. № 28. P. 347–363.

[5] Sieferle R. Why Did Industrialization Start in Europe… P. 17–18.

[6] Kanefsky J. Motive Power in British Industry and the Accuracy of the 1870 Factory Return // Economic History Review. 1979. № 32. P. 374. После 1973 года темпы роста стали замедляться, составив 85 тысяч мегаватт к 2009 году (www.decc.gov.uk). Накопленная добыча угля в Британии (сегодня осуществляемая лишь в нескольких оставшихся шахтах) составила около 29 миллиардов тонн (см.: Rutledge D. Estimating Long — Term World Coal Production with Logit and Probit Transforms// International Journal of Coal Geology. 2011. Vol. 85. № 1. P. 23–33). По номинальной энергетической ценности эта цифра эквивалентна совокупной нефтедобыче Саудовской Аравии с 1936-го по 2008 год.

[7]WrigleyE. Op . cit .P. 75.

[8]DukesJ. Burning Buried Sunshine: Human Consumption of Ancient Solar Energy// Climatic Change. 2003. Vol. 61. № 1-2. P. 33–41 (цифры 1997 года); Haberl H. The Global Socioeconomic Energetic Metabolism as a Sustainability Problem // Energy. 2006. Vol. 31. № 1. P. 87–99.

[9] Sieferle R. Subterranean Forest: Energy Systems and the Industrial Revolution; Pomeranz K. The Great Divergence: China, Europe, and the Making of the Modern World Economy. Princeton: Princeton University Press, 2000; Haberl H. Op. cit.

[10] Pomeranz K. Op. cit.; Wrigley E. Op. cit.; Tvedt T. Why England and Not China and India? Water Systems and the History of the Industrial Revolution // Journal of Global History. 2010. Vol. 5. № 1. P. 29–50.

[11] Pomeranz K. Op. cit.

[12] Rancière J. Hatred of Democracy. London; New York: Verso, 2009; Manin B. The Metamorphoses of Representative Government // Economy and Society. 1994. Vol. 23. № 2. P. 133–171; Knights M. Representation and Misrepresentation in Later Stuart Britain: Partisanship and Political Culture. Oxford: Oxford University Press, 2006. Поэтапное снятие ограничений на право участия в выборах в Британии рассматривается в работе: Blewett N. The Franchise in the United Kingdom 1885–1918 // Pastand Present. 1965. № 32.

[13] Джеффри Эли подчеркивает значение общеевропейской конституционной трансформации 1860-х годов как основы для последующего включения левых сил в формирование демократии (Eley G. Forging Democracy: The History of the Left in Europe, 1850–2000. Oxford: Oxford University Press, 2002).

[14] Hobsbawm E. The Age of Empire, 1875–1914. New York: Vintage, 1989. P. 88.

 

«Неприкосновенный запас» 2013, №2(88)

Добавить комментарий